Cadenza / Каденция

Иногда случается событие, которое делит жизнь на «до» и «после». 13 ноября 1988 года таким событием стала встреча с высоким, но дружелюбным незнакомцем, у которого оказалась свободная комната в городе. До этого Юнги был единственным открытым геем в консервативной деревне. После - жил в доме, полном семейства «бездомных геев», которое Намджун успел собрать вокруг себя, и это смогло залатать кое-какие дыры, оставленные его биологической семьёй. Была авария, которая уничтожила его байк и заодно плечо. До неё он перебивался на низкооплачиваемой доставке с нестабильными сменами и менеджером, который давил на него сильнее, чем то дерево, в которое он врезался. После - он пьяно рыдал на плече у разговорчивого звукооператора, который протянул ему салфетку, ещё одно пиво и работу в Везерспунс, которым управлял. Но праздник стал тем событием, что расколол его жизнь так, как ему не нравилось. До него Юнги мог спокойно держать обиду на безымянного подростка, который разбил его плеер. А после он оказался в гараже, где воздух был тяжёлым не только от неожиданной июньской жары, но и от тишины - непривычной, гнетущей, разительно отличавшейся от привычного гомона и музыки. Никто не говорил об этом. После той репетиции Тэхён и Чонгук с головой ушли в университетские дедлайны, нависшие над ними, а Джин позвонил на следующий день и сказал, что не появится до окончания своего концерта. Сейчас идёт уже третья неделя «после». Юнги кажется, будто он надел новые очки и теперь вынужден привыкать к тому, как их линзы искажают всё, что он раньше считал неизменным. — Ненавижу его, — Юнги шагает вперёд быстрее обычного, и Хосоку приходится догонять его. Так ему и надо за то, что снова поднял эту тему. Жара добивает, но Юнги всё равно не снимает одежду с длинными рукавами. Они уже отошли от центра города, машин почти нет, тротуар неровный, но ему плевать. Чем быстрее они дойдут до студии, тем быстрее он избавится от этого разговора.  — Ты это уже говорил, — Хосок, в отличие от него, даже не запыхался. Значит, может продолжать говорить. Значит, Юнги видит, как он хмурится. Значит, надо идти быстрее.  — Ну, может, «ненавижу» - не то слово. «Ненавижу всеми фибрами души». Нет, «презираю». — Ты драматизируешь! Я просто говорю, что… может, ты так зациклился на этом, потому что… — Хосок вздыхает. — Потому что вы теперь так хорошо ладите.  Юнги пожимает плечами.  — Вот именно. Этот ублюдок стал чертовски симпатичным, и это просто отвратительно. Ненавижу его.  — Тебе нужно успокоиться. Всё потому, что он тебе нравится.  Юнги запинается об неровную плитку, но каким-то чудом не падает. «Каким-то» - это Хосок, который держит его за ручку рюкзака и истерично смеется, пока Юнги стоит, зажмурившись, в попытке не материться на всю улицу.  — Отпусти меня, Хосок.  Юнги дёргается вперёд, но Хосок просто тянет его назад.  — Бро, ты слишком лёгкий, чтобы тягаться со мной. Так что просто… не сопротивляйся.  Юнги ненавидит признавать, но он прав. Худощавость Хосока - это обманка, под ней скрывается неожиданная сила. Но Юнги это бесит, так что он всё равно тянет дальше.  — Короче, я говорил с Джином, когда мы играли в теннис на прошлой неделе, и…  Юнги разворачивается так резко, что рвёт лямку рюкзака. Буквально. Чёрный ремень остаётся в его сжатом кулаке.  — Вы играли в теннис? — он выплёвывает слово, как ругательство. — Ты предатель. Спишь с врагом.  Хосок тяжело выдыхает.  — Боже, как бы я хотел.  — И ты порвал мне рюкзак.  Хосок захлёбывается смешком.  — Нафига ты вообще его носишь? Он же тебя делает совсем крошечным. Чувствую себя отцом-одиночкой, который ведёт сына в первый день третьего класса.  Юнги уже набрал воздуха в грудь, чтобы выдать что-нибудь о том, что практичность важнее, чем дебильные майки с Багзом Банни, но тут краем глаза замечает что-то, из-за чего весь воздух выходит из него в долгом выдохе.  Они остановились перед комиссионным магазином. Юнги проходил мимо этого места сотни раз, когда приносил Намджуну обед или когда их дом, наконец, пустел, и ему становилось слишком тихо. Но сейчас на витрине лежит что-то знакомое. Что-то, что раньше давало ощущение уюта, а теперь вызывает только тревогу.  Хосок тоже замечает.  — Ты снова думаешь начать играть? — голос у него мягкий, осторожный, как будто боится спугнуть Юнги.  Юнги молчит. Только чуть приоткрывает рот, разглядывая клавиши синтезатора за стеклом.  — Я видел тебя, — говорит Хосок. — Когда мы были в музыкальном магазине.  Юнги косится на него, но не отводит глаз от витрины.  — Да?  Хосок кивает.  — Да. Пока я листал книги по теории, ты стоял у пианино и тихонько играл.  Он медленно разжимает пальцы, отпуская порванную лямку, и теребит её края.  — Тебе стоит начать снова, знаешь? Теперь, когда всё изменилось.  Теперь, когда жизнь стала «после».  Юнги фыркает и идёт дальше, но уже не так быстро. Его обычная небрежная походка возвращается.  — Знаешь, эти учебники, которые мы купили, было бы куда проще разбирать, если бы перед тобой стояло пианино. Я немного учился, когда был в универе, и мне это сильно помогло. Так что, может, и тебе не помешало бы вернуться к этому.  Юнги останавливается.  Смотрит на вывеску Monster’s Ink, раскачивающуюся над головой, затем на секретаршу Намджуна, которая машет им из-за стойки. Её татуированная рука покоится на столе, металл в брови блестит в солнечном свете.  Хосок толкает дверь.  — Эй, Сыльги, мы к Намджуну, — говорит он, проходя внутрь.  Как только они заходят, её глаза расширяются, и она резко вскакивает на ноги. Дверь распахивается, и почти одновременно раздаётся крик: — Нет! Не делайте этого! Хосок замирает на пороге, уставившись на полураздетого Чонгука, лежащего лицом вниз на кушетке, и Намджуна, который стоит над ним с каким-то слишком уж виноватым выражением лица. — Мы… — Хосок переводит взгляд с испуганных оленьих глаз Чонгука на сжатые губы Намджуна. — Мы вам не мешаем? Сыльги, запыхавшись, врывается внутрь, обгоняя Юнги и Хосока. — Я пыталась их остановить, но… Намджун отмахивается. — Хосок - как паровоз. Неостановим, если не хочешь рисковать жизнью. Чонгук неловко ёрзает, его губы чуть подрагивают в слабой улыбке, но он старательно избегает зрительного контакта. — Я наконец-то накопил на татуировку, — его голос звучит тихо, будто он делает что-то запретное. Сыльги тяжело выдыхает. — Вот что я пыталась вам сказать, но вы просто прошли мимо! — Прости, Сыльги, — Хосок улыбается виновато и начинает копаться в пакете. — Хочешь пастилу Намджуна в знак примирения? Она оценивающе смотрит на жирную упаковку из Грегз, сжимает губы. — Ну ладно, — она хватает угощение и угрожающе тычет в Хосока уголком еды. — Но если ещё раз так сделаешь, я проколю тебе перегородку носа карандашом. Юнги отходит в сторону, пропуская её, и подходит ближе к Чонгуку, чтобы разглядеть рисунок, аккуратно прорисованный вдоль его рёбер. Какие-то линии уже прокрашены, какие-то всё ещё тонкие и бледные. — Это явно не твой дизайн, Джун, — Юнги осторожно проводит пальцем по контуру. — Потому что он не мой, — Намджун откладывает машинку и берёт в руки лист бумаги, передавая его Юнги. Юнги узнаёт стиль сразу - игра линий, плавные переходы между ними, легкие акварельные тени. Контраст чёткого и мягкого. Если бы Юнги пришлось описывать Чонгука, он бы выбрал такие же слова. — Красиво, Кук. Чонгук улыбается уголками губ. — Я долго копил. Хотел тату уже давно, но с арендой, едой и дурацкими сменами в библиотеке… в общем, я наконец-то нарисовал что-то, что мне действительно нравится, и Намджун согласился помочь. — Это вообще не проблема, — пожимает плечами Намджун. — Дизайн шикарный, почти не пришлось его дорабатывать. Осталось только закончить. Он бросает взгляд на Юнги, явно намекая, что тому пора отойти. — Ой, да, сорри. Нам уйти? — спрашивает Хосок, уже забираясь на стойку. Намджун глубоко вздыхает. — Оставайтесь, если будете молчать и дадите мне работать, — он прищуривается и направляет палец в сторону Хосока. — И не смеши его! Мне пришлось пиздецки долго исправлять косяк с тату Тэхёна. Хосок отдает честь, откусывая кусок своего ролла с сосиской. Юнги пытается залезть рядом, но руки дрожат под собственным весом, так что он просто притягивает стул и принимается ковыряться в своей пастиле. Гул машинки разливается по комнате, заглушая негромкий рок из магнитофона. Юнги достаёт один из учебников, которые они с Хосоком выбрали в центре. Музыкальная теория даётся ему как изучение нового языка - открываешь книгу и не понимаешь ни черта. Но это уже четвёртая, и что-то потихоньку начинает укладываться в голове. Пальцы Юнги непроизвольно отбивают ритм на столешнице, словно он играет на воображаемых клавишах. И он снова думает о том, что, может быть, Хосок прав насчёт пианино. Вместо этого он отвлекается на мягкий, едва слышный разговор Намджуна и Чонгука. Не разобрать ни слова, но можно увидеть, как они говорят. Чонгук улыбается часто - уголки глаз собираются в мелкие лучики, зубы обнажаются полностью. Но когда он смотрит на Намджуна, улыбка другая - глаза чуть шире, взгляд внимательный, словно он запоминает каждое его движение. Гул машинки обрывается, и Юнги ловит себя на том, что засмотрелся. — Всё, Кук, — говорит Намджун, протирая кожу и накрывая её плёнкой. Чонгук сонно моргает и потирает глаза. — Уже? — Да, тату не такое уж большое. Пока что я сделал только контуры и лёгкую растушёвку - синие и фиолетовые оттенки. Потом можно будет доработать. Юнги наклоняется ближе, разглядывая рисунок через плёнку. Это всё ещё рисунок Чонгука - его линии, его птицы. Но и Намджун оставил свой след: завихрения волн, плавные тени вокруг облаков. — Красиво, — говорит Юнги и машинально тянется пальцами, но тут же вспоминает, как злился Тэхён, когда тот случайно задел его недоделанную татуировку. — Чайки? Очень по-панк-рокерски. Чонгук хмурится. — Я и есть панк-рокер. А у тебя половина тату - это цветочки, так что вообще не смей возникать. — Панк-рок - это чувство. Его нельзя просто взять и набить на кожу, — снисходительно пожимает плечами Юнги. Хосок слезает со стойки и бросает взгляд на рисунок. — Чайки, да? Не особо панковская тема, но всё равно круто. Почему именно они? Чонгук заминается, теребит заусенец на пальце. — Мы выросли в маленьком городке за пределами центра, но у нашей семьи есть дом у моря, часа три езды отсюда. Мы проводили там почти все летние каникулы, и… ну, он всегда казался мне больше домом, чем наш реальный дом. Джин и я могли делать, что хотели. И если что-то мне и напоминает об этом времени, то чайки. Наступает короткая тишина, в которой каждый переваривает его слова. Чонгук соскальзывает с кушетки, подходит к зеркалу, оглядывает свою татуировку. — Блин, это идеально! Юнги встречается взглядом с Намджуном в отражении. Они оба должны смотреть на тату, но взгляд Намджуна явно сосредоточен на другом - на том, как перекатываются мышцы Чонгука, когда тот поворачивается, чтобы получше рассмотреть свою новую татуировку. Юнги прочищает горло, и Намджун резко отводит взгляд. — Вот, — он быстро берёт со стойки буклет. — Здесь всё про уход. Пожалуйста, соблюдай инструкции, иначе будешь, как Тэхён. Чонгук накидывает футболку через голову. — Спасибо, Намджун! Если бы не тупое эссе, я бы тебя в кафе потащил. Намджун отмахивается. — Чонгук, это моя работа. Ты клиент, тебе не за что меня благодарить. Чонгук улыбается - так он обычно улыбается только Намджуну - и закидывает рюкзак на плечо. Морщится, когда тот задевает свежую татуировку. — Ох, блин, Юнги, я забыл. Он тут же снимает рюкзак и вытаскивает из него кассету. Протягивает её Юнги, и тот видит аккуратный почерк: «о, классика Юнги. Часть II». — Это что? Чонгук пожимает плечами. — Без понятия. Джин просто сказал передать тебе. И сказал, чтобы ты не вёл себя, как претенциозный засранец. Юнги переворачивает кассету в руках, замечает, что трек-лист ему знаком. — Передай ему спасибо, — а потом добавляет: — И что он сам не имеет права называть меня претенциозным засранцем, раз уж записал для меня кассету с Брамсом.

***

— Почему именно в церкви? — спрашивает Тэхён, пока Чимин заново растушёвывает ему подводку на ходу. — Я, конечно, хочу поддержать Джина, но после того праздника мне кажется, что я попытаюсь зайти, и меня просто не пустит. Будто там стоит силовое поле, реагирующее на мои грехи. Это обязательно должно было быть здесь? Не могли бы они провести это, не знаю, в Макдоналдсе? Меня всего три раза оттуда выгоняли. — Тогда зачем тебе вообще подводка? — Намджун поправляет воротник своей почти белой рубашки. — Ты и так выглядишь... гейско. — О, спасибо, Намджун, это много для меня значит, — Тэхён тепло улыбается. — А ты выглядишь как бухгалтер, у которого даже нет денег. — Намджун, я даже не знал, что у тебя есть галстук, — говорит Юнги, засовывая руки в карманы пиджака. — Он одолжил мой, — ухмыляется Тэхён. — Никогда не думал, что буду выглядеть более утончённым, но мне нравится. Юнги оглядывает его пёструю рубашку-пэчворк и мешковатые бордовые брюки и решает оставить этот комментарий при себе. Несмотря на то, что уже сумерки, небо ещё не совсем чёрное, а глубокого синего цвета, и в воздухе всё ещё сохраняется немного жары после знойного дня. Пахнет нагретым асфальтом и скошенной травой церковного двора. Юнги замечает, как над могилами роятся насекомые, подсвеченные фонарями. Узкие окна церкви светятся на фоне темнеющего неба. — Ведите себя прилично, дети, — бормочет Намджун, пока они идут к церкви. Чимин хмурится. — Мы всегда ведём себя прилично. В прошлый раз, когда мы были на чём-то таком же официальном, я был очень спокоен и уважителен. — Да, был, — кивает Намджун. — А потом всю дорогу обратно твердил: «я ведь был спокойным и уважительным, да?» - чтобы я снова похвалил тебя. Когда они подходят к дверям, Тэхён делает глубокий вдох и переступает порог. — О, смотри-ка, — сухо замечает Намджун. — Ты не загорелся. — Жаль, — тихо добавляет Юнги. Внутри оказалось больше людей, чем он ожидал. К обычным скамьям добавили несколько рядов стульев, и свободных мест почти нет. Юнги оглядывает высокие витражные окна вдоль стен: осколки цветного стекла складываются в изображения Иисуса и его учеников. Он часто чувствует себя маленьким, особенно рядом с Намджуном, но это ощущение усиливается, когда он смотрит на потолок, уходящий вверх метров на десять. Над ними есть ещё окна, поменьше, но без солнечного света Юнги не может разобрать, что на них изображено. Он не религиозен. Но всегда находил церкви успокаивающим местом, даже когда люди внутри не слишком его принимали. Дело, наверное, в архитектуре. В зале стоит приглушённый гул голосов, совсем не такой, как шум пьяной толпы на концертах, к которым он привык. Вдруг чья-то рука поднимается над сидящими, размахивает, привлекая внимание, а затем из-за рядов вскакивает Чонгук в костюме и машет обеими руками. Женщина с нахмуренным лицом дёргает его за пиджак, заставляя снова сесть. — Хотел бы я, чтобы Куки сидел с нами, — вздыхает Чимин, когда они протискиваются в ряд. — Было бы веселее. — Даже если бы он был не с родителями, я бы всё равно не посадил вас рядом, — заявляет Намджун. — Это был бы самый близкий способ открыть портал в Ад в святом месте. Юнги чувствует, как кто-то трогает его за плечо. Оборачивается и видит Хосока, который улыбается ему. — Эй, извини, что опоздал. Пришлось задержаться на работе, потому что Айрин снова угрожала набить морду клиенту на парковке. Все дружно оборачиваются к нему. — Вау, ты... — Намджун не может подобрать слов, только открывает рот и снова его закрывает. Хосок в костюме. Юнги привык, что Хосок носит яркие цвета - то салатовый с малиновыми шортами, то какие-нибудь дурацкие аксессуары, купленные просто потому, что Юнги сказал, что это уродство. Видеть его в чёрном - само по себе удивительно, но видеть его в идеально сидящем чёрном костюме - это уже что-то из разряда невозможного. Он ещё и волосы зачесал и уложил, так что видно часть лба. — Ты выглядишь пиздец горячо, — заявляет Чимин достаточно громко, чтобы Намджун мог его пнуть. — Чимин, мы в церкви, — шипит тот. — Если Бог создаёт такую красоту, нельзя ждать, что я не прокомментирую. — Спасибо, Чимин, именно такой реакции я и ждал, — Хосок подмигивает, садясь рядом с Юнги. Потом, тише: — Ты как, нормально? — А почему мне должно быть ненормально? Хосок пожимает плечами. — Без причины. Просто ты запал на одного парня, а он сейчас выйдет в костюме. Пожалуйста, не встань в церкви с приличным стояком. Юнги очень хочет не реагировать. Если возразить, Хосок только продолжит, а потом в разговор влезут Тэхён с Чимином, и тогда весь зал решит, что у Юнги есть краш на «корпоративный начос с трубой». Поэтому он просто вежливо говорит: — Спасибо. Ты тоже неплохо выглядишь. К счастью, в этот момент музыканты начинают настраивать инструменты, и у Юнги появляется повод молчать. Он никогда не слышал о концертном оркестре, пока Джин не пригласил их, и теперь с интересом наблюдает, как музыканты подстраивают инструменты, чтобы попасть в ноту. Джин появляется на сцене и садится в задних рядах. Его взгляд бегает по залу, пока не натыкается на родителей и Чонгука. Тот явно что-то вытворяет, потому что его мама тут же отвешивает ему лёгкий подзатыльник. Затем Джин замечает Юнги. И Юнги осознаёт, что это первый раз, когда они видят друг друга с той самой репетиции. В тот же миг оба отводят взгляд. Юнги замечает, что Джин отворачивается в тот же момент, что и он. — Мне нравится, — говорит Тэхён, выводя Юнги из его мыслей. — Они просто разыгрываются, — отвечает Намджун, листая программу. Юнги никогда не видел Times New Roman в концертных буклетах. Обычно это были граффити и слово «блять» несколько раз. Очередное доказательство того, что они попали в какой-то другой мир. — Да, но… каждый инструмент звучит по-разному, даже играя одну и ту же ноту. И выглядят они все так уникально, такие интересные. Гитары со временем начинают казаться одинаковыми. Звук стихает, и на сцену выходит мужчина в смокинге. Гул голосов постепенно затихает. Дирижер представляет оркестр, рассказывает о летнем концерте и программе, которую они подготовили. Юнги не особо вслушивается в слова, просто наблюдает, как музыканты занимают почти всю ширину сцены, но все равно кажутся маленькими под этим высоким потолком. Дирижер делает резкий жест, и музыка начинается. Она звучит потрясающе. Ноты разлетаются по церкви, и в конце каждого произведения так же раздаются вежливые аплодисменты. Но Юнги может думать только о том, что он не любит классику. Не то чтобы это было некрасиво - сложные ритмы, богатые тембры инструментов действительно впечатляют - но для него это просто математика. Музыка для Юнги всегда была чем-то живым, эмоциональным. Он может включить любую песню из своей коллекции и заранее знать, какая поменяет ему настроение, какая доведет до слез. А классика… Она просто «приятная» или «технически сложная». Все в ней построено по правилам, выверено по цифрам, и для него это слишком заметно. После очередных аплодисментов Джин встает. Юнги выпрямляется, наблюдая, как тот выходит вперед. Джин слегка переминается с ноги на ногу, перебирая клапаны на трубе и продувая их. Это Юнги уже привычно, но видеть это в гараже - одно дело, а в белоснежной рубашке, пиджаке и с бабочкой на воротнике - совсем другое. Над ним высеченные из камня фигуры Марии, по бокам церкви - большие свечи с крестами. Дирижер представляет Джина, рассказывает, что он несколько лет не играл, а потом вернулся. — Почему пьеса называется Концерто де Оранж Джус? — шепчет Тэхён, наклоняясь к Намджуну. Намджун показывает на программу. — Это концерто де Аранхуэсано, но близко. Раздаются аплодисменты, и оркестр начинает играть. Музыка тихая, неспешная, но не тянется, как жвачка. Напротив, ровные звуки удерживают внимание. И вот Юнги смотрит на Джина. Он уже понял: когда Джин нервничает, он становится громче. Но сейчас он не может себе этого позволить. Поэтому его напряжение проявляется в других деталях - в том, как он переступает с ноги на ногу, в том, как перебирает клапаны. Но вот мелодия замирает, он делает глубокий вдох, выпрямляется - и на его лице появляется та самая самоуверенность, к которой Юнги привык. Сама партия не выглядит сложной - ни быстрых пассажей, ни высоких нот, которые Джин с легкостью берет на репетициях. Но длинные звуки успевают раскрыться до конца, набрать объем. Юнги привык к тому, что труба звучит резко. В квартире ребят постоянно играют кассеты с Четом Бейкером или Луи Армстронгом, и их инструментальные партии всегда резкие, пронзительные. А это… это мягко. В Джине сейчас больше певца, чем трубача. Он двигается в такт своей игре - когда ноты растут, он подается вперед, когда музыка стихает, будто сжимается в себе. Он закрывает глаза и буквально танцует. И вдруг Юнги понимает, что рад, что все это происходит в церкви. Каменные стены и высокие своды усиливают акустику, позволяя теплому звучанию трубы заполнять все пространство. Юнги закрывает глаза. Он не хочет видеть, как Джин двигается, не хочет видеть остальных музыкантов, которые поднимают на него взгляд, следя за темпом. Последняя высокая нота разносится под сводами, дрожащая, насыщенная. И все, что слышит Юнги - это эмоции, которые Джин вкладывает в игру. Юнги начинает плакать. Он резко открывает глаза, пораженный своей реакцией, и вдавливает пальцы в уголки глаз, пытаясь остановить поток слез. Но они не прекращаются. Тело сотрясают всхлипы. Хосок наклоняется к нему. — Чувак, ты в порядке? Юнги только мотает головой. — Мне нужно выйти. Хосок, нахмурившись, встает, пропуская его. Юнги быстро идет по проходу к выходу. В этот момент у Джина срывается одна нота, но он тут же берет себя в руки, продолжая наполнять церковь своим звучанием. Юнги толкает тяжелые деревянные двери и выходит в темноту церковного двора. Теперь небо стало совсем черным, и единственные источники света - фонари, освещающие стены церкви и улицы вдали. Это ведь просто Джин дует в изогнутую трубу. Юнги видел, как тот разыгрывается, он знает, что на деле это всего лишь брызжание слюной в латунную трубку. Не должно было быть такой реакции. Но когда он прислоняется к старому надгробию, ощущая, как его ладонь становится влажной от мха, он не может перестать плакать.

***

Юнги благодарен, что Хосок ждет полчаса, прежде чем пойти за ним к их привычному месту у реки. Еще больше он благодарен за то, что Хосок не задает дурацкий вопрос: «все в порядке?» и не затаскивает его в раздавливающие ребра объятия, осыпая поцелуями, как он обычно делает с младшими. Вместо этого он просто садится рядом и начинает рассказывать, как его выгнали из театрального клуба за то, что он декламировал перевод Кармен 16 Катулла, пока его друг битбоксил на фоне. Юнги тихо хихикает, наблюдая за его оживленными жестами. Хосок знает Юнги достаточно давно, чтобы понимать: ему нужно дать время переварить все самому, прежде чем тот будет готов об этом говорить. Они остаются у реки еще на полчаса, бросая уткам куски дешевого магазинного хлеба, пока Хосок вытягивает из памяти безумные истории, а Юнги продолжает тихо смеяться. Когда последний кусок хлеба исчезает в воде, Хосок облокачивается на перила и спрашивает: — Ты готов? Юнги понимает, что вопрос оставлен открытым намеренно: это может означать и готов ли ты поговорить об этом?, и готов ли ты пойти домой? Не в силах разобраться в собственных эмоциях, не говоря уже о том, чтобы выразить их словами, он отвечает: — Да, пошли домой.

***

Когда они с Хосоком заходят в гостиную, Чимин и Тэхён в панике вскакивают с кучи подушек на полу. Чонгук, не успев вскочить, просто остается лежать на боку, небрежно облокотившись на руку, будто так и задумано. — Что, блять, вы делаете? — Юнги смотрит на странную позу Чонгука. — Ты пытаешься соблазнить меня на оргии? Чимин оценивающе оглядывает его с головы до ног и игриво поднимает брови. — Если тебе хочется, можно устроить. — Мы не ожидали, что ты будешь тут, — запинается Тэхён. Юнги только скрещивает руки и смотрит на него с недоверием. — В моем доме? — В нашем доме, — поправляет Чимин. — Когда ты начнешь платить за аренду, за всю мою еду, которую ты жрешь, и за электричество, которое расходуют три твоих вентилятора, расставленные вокруг твоей странной горы из намджуновых пледов, тогда да, можно будет сказать, что он и твой тоже. Несмотря на всю странность происходящего, одна деталь тревожит Юнги больше всего. — Тэхён, почему за твоей спиной идет дым? Тот просто моргает, а потом широко улыбается. — Он исходит от горячей задницы Чимина. Он шлепает Чимина по попе, и тот начинает хихикать, еще сильнее обычного. — Тэхён, что у тебя в руке? — спрашивает Хосок, пытаясь заглянуть за импровизированный заслон из Чимина и Тэхёна. — Ну, прямо сейчас - задница Чимина. Хосок ухмыляется. — Ребята, тут жарко. Может, пойдете курить на улицу вместо того, чтобы гонять вентиляторы? Я знаю, Намджун недавно косил траву, так что сорняков точно нет… — Подожди, кто сказал «трава»? — с широко распахнутыми и, как Юнги замечает, красными глазами спрашивает Чонгук. — Ха! — Хосок тычет в них пальцем, пока Тэхён опускает взгляд в пол. — Я знал, что узнаю этот запах! Чимин пожимает плечами, берет косяк из рук Тэхёна и делает затяжку. — И? — он выдыхает дым. — У нас в пятницу были последние эссе, еще новость Намджуна, а Джин сегодня был просто невероятен, и… — Блять, сколько раз я говорил вам не курить эту дрянь в доме? — раздается голос Намджуна с лестницы. — Идите на улицу, пожалуйста. — Какая новость? — Юнги уже не думает о дыме, пропитывающем комнату. Намджун запускает руку в волосы. Он уже переоделся из своего мешковатого костюма в не менее мешковатую пейсли-рубашку и карго-шорты. — Я собирался рассказать после концерта, чтобы не отвлекать внимание от Джина. Но… Чимин подслушал разговор и, как всегда, не умеет держать язык за зубами.

— Фестиваль прайд-музыки? Ты серьезно? — Юнги задыхается от дыма, передавая косяк обратно Намджуну. — Это так ахуенно, как ты вообще это провернул? — Оказывается, они уже давно ищут квир-музыкантов в этом районе. Кто-то нас порекомендовал, и сегодня утром они связались со мной. Они устроились на пластиковых стульях в дальнем углу двора и наблюдали, как Чимин, Тэхён и Чонгук пытаются сделать бонг из яблока. Хосок взял на себя роль надзирателя и теперь отбирает у размахивающего ножом Тэхёна, показывая, как на самом деле это делается. — Это оплачиваемое выступление. Плюс возможность завести полезные знакомства с другими квир-исполнителями и, ну, просто потусить на гей-фестивале, — Намджун откидывает голову к стене дома. — К тому же он будет у моря. Так что у нас будут выходные на побережье. Юнги сделал всего пару затяжек, но уже чувствует, как тепло растекается по венам. — О, то есть с палатками? Намджун качает головой. — Не, дом на пляже у семьи Чонгука и Джина недалеко оттуда. Конечно, будет тесновато, но Джин считает, что мы все влезем. Я, эм… я уже говорил с его родителями сегодня, и они не против. — Ты сказал Джину раньше, чем мне? — потом Юнги осознает. — Подожди, а где он вообще? — он поворачивается к Чонгуку, который увлеченно жует кусочки яблока. — Ты же должен был быть с ним? — Он ужинает с родителями, — неожиданно отзывается Чонгук. — Я был там, но знал, что Чимин прикупил травы, а Джин слишком зажатый, чтобы присоединиться. Так что, как только доел десерт, сказал, что мне плохо, и ушел домой. — Это все еще не твой дом, — парирует Юнги. — Я знал, что ты притворяешься, скользкий маленький говнюк! Все поворачиваются к источнику голоса. Юнги моргает, пытаясь сфокусировать зрение, и видит Джина в дверном проеме, с руками на бедрах. — Ты бросил меня одного слушать мамины рассказы про йогу целый час? Без поддержки? Ты же знаешь, что я больше по пилатесу. Чонгук переводит взгляд на косяк в пальцах Юнги и на яблочный бонг, который Хосок в этот момент как раз использует. Но слишком накурен, чтобы понять, что именно этим и привлекает внимание Джина. Тот теперь скрещивает руки на груди. — Ты меня кинул, чтобы накуриться? Чонгук опускает голову и трёт затылок. — Эээ… даааа, прости. Я просто подумал, что тебе такое не интересно, вот и… Джин проходит мимо него и тянет руку к Юнги. Тот, особо не задумываясь, берет её. — Нет… — Джин выглядит немного сбитым с толку его реакцией. — Не это я… Он вытягивает косяк из пальцев Юнги. Затягивается так глубоко, что угли вспыхивают ярким красным, и Юнги даже на секунду боится, что он обожжёт себе губы. Джин задерживает дым, потом запрокидывает голову и медленно выпускает его в ночное небо, освещённое теплым светом из гостиной. — Бля, как же это было нужно. После этого ебаного концерта и потом ужина, где твой батя решил, что мне интересно обсуждать автозапчасти? Да я вдруг очень даже заинтересован. Юнги не может сдержать смех. Обычно он бы закатил глаза или съязвил, но от травки всё тело приятно расслаблено, и вдруг всё кажется гораздо смешнее. Джин скидывает пиджак и швыряет его в сторону дома. — И да, вы всё не так делаете. Нужно оставлять донышко у яблока, иначе не сработает. — Подожди… — Чонгук с трудом встаёт на ноги. — Откуда ты вообще всё это знаешь? — Чонгук, милый, мне всего двадцать пять. Марихуану не вчера придумали, знаешь ли. Чонгук захихикивает, и Джин, фыркнув, хлопает его по спине. — Ладно, пацан, учись у мастера. Как-то раз я сделал водочный арбуз, а потом из его корки - бонг. Юнги садится на траву рядом с Хосоком. Тот всё ещё в костюме, но уже расстегнул пару верхних пуговиц, так что теперь видна часть груди. Пробор в волосах на месте, но выглядит слегка взъерошенным. Хосок ухмыляется и засовывает в зубы несвеченный косяк. — Ну, я смотрю, ты всё-таки определился. — Определился с чем? Хосок кивает в сторону Джина, который держит яблоко у губ Чимина. Тот прыскает от смеха, выпуская облачко дыма. — Насчёт того, кто здесь горячий. — Чего? — Юнги пытается возмущённо фыркнуть. — С чего ты взял? Хосок чиркает зажигалкой и зажигает косяк прямо во рту, пока говорит: — Ну, ты просто не видишь свои глаза. — Я под травкой, Хосок, естественно, у меня глаза тёмные. — Знаешь, это взаимно. Слова Хосока заставляют Юнги осознать, что он непроизвольно улыбается. Он тут же стирает улыбку с лица и цокает языком. — Без понятия, о чём ты. — Это то, что я пытался сказать раньше. Мы с Джином общались на теннисе, и у меня сложилось ощущение, что, может быть, эта влюблённость… — Никакой влюблённости нет, — бормочет Юнги, глядя в свои руки. — Никогда в жизни эмоций не испытывал. — Ладно, Юнги, я не буду спрашивать про церковь. — И правильно сделаешь. Умный ход. — Просто… мне кажется, тут много чего происходит, и игнорировать это - плохая идея. Юнги рвёт бумагу сильнее, чем нужно, и раздражённо швыряет клочок на землю. Хосок вздыхает, забирает у него пачку и с первой попытки идеально выравнивает листики. Юнги стонет и протягивает ему гриндер. — Ну почему ты такой идеальный? Хосок пожимает плечами. — Бог создал тебя и понял, что накосячил, поэтому через год сделал меня, чтоб компенсировать. Когда ответа не последовало, он прослеживает взгляд Юнги. Чимин раскинулся с головой на коленях у Тэхёна. Они что-то обсуждают, но слова разобрать сложно. Зато видно, что у обоих на лицах - ленивые, довольные улыбки. Намджун сидит рядом с Чонгуком и Джином. Джин говорит только между затяжками, а вот Чонгук явно улетел: он смотрит на Намджуна, но взгляд расфокусирован. Вряд ли он вообще слушает, что тот несёт, но при этом у него на лице блуждает слабая улыбка. А Юнги не может оторвать глаз от Джина. Тот, похоже, втянулся в разговор, потому что теперь оживлённо кивает и размахивает руками, с каждым словом всё больше увлекаясь темой. Хосок перехватывает его взгляд и вздыхает. — Господи, да, тебя точно накрыло, если ты даже не огрызаешься. Это же твоё любимое хобби. — Чего? Да я не так уж и много… Хосок встаёт на колени и поворачивается к Юнги. — Хочу кое-что попробовать. Юнги отодвигается ближе к забору. — Звучит угрожающе. Мне уже не нравится. — Всё нормально, — качает головой Хосок. — Мы уже делали это раньше. Он подаётся вперёд, нависая над Юнги. Тот осознаёт, что сейчас произойдёт, буквально за секунду до того, как это случается. Хосок проводит пальцами по его щеке, затем большим пальцем легко подцепляет его подбородок - будто намёк. Юнги послушно приоткрывает губы. Хосок делает затяжку, наполняет лёгкие дымом. От травки идёт терпкий вкус, но его перебивает лёгкий привкус шоколада, которым Хосок делился с Чимином пару часов назад. Когда Юнги открывает глаза, Хосок снова ухмыляется. — И что это было? — Юнги почти шепчет в его губы, которые всё ещё совсем рядом. — Глянь туда. Юнги переводит взгляд. Намджун всё так же с энтузиазмом что-то обсуждает, размахивая руками. Судя по всему, речь идёт либо о музыке, либо о чём-то, что его волнует не меньше. Но Джин не смотрит на него. Он смотрит на Юнги. Юнги замечает это на секунду позже, чем следовало бы. — Похоже, не только ты сегодня кое-что решил, — ухмыляется Хосок, чмокает Юнги в губы и, поднявшись на ноги, отправляется обратно к ребятам. Чимин тут же радостно тянет к нему ручонки, пытаясь отнять косяк. А Юнги всё ещё не отводит взгляда от Джина. Паника приходит с опозданием - ровно на секунду. Юнги суёт несвеченный косяк за ухо, резко встаёт и почти бросается в гостиную, просто чтобы создать хоть какую-то преграду между собой и Джином. Мир слегка кружился, и сначала это было приятно, но теперь каждый шаг кажется неровным, всё вокруг словно накренилось. Он гасит свет - так, наверное, его будет сложнее найти - и садится перед проигрывателем. Единственный источник света в комнате теперь - документалка о природе, которую Тэхён оставил на телевизоре. Юнги выключает звук, но на экране продолжают кружиться в спирали рыбы, отбрасывая по комнате мерцающий бирюзовый свет. Он включает настольную лампу и начинает перебирать пластинки. Щелкает дверь патио. — Разве у большинства людей сейчас не CD-плееры? Юнги дёргается от неожиданности, но, обернувшись, видит, что Джин уже устроился рядом с ним на потёртом ковре. — Ну… да, наверное, — он пытается скрыть, что голос Джина застал его врасплох. — Но мне просто гораздо больше нравится звук винила. Джин смотрит на него, нахмурив брови. — Почему? У кассет же качество лучше. Юнги пожимает плечами. — Да, но они какие-то… холодные. Джин приподнимает бровь, и Юнги понимает, что надо объяснить. — Проигрыватели заставляют меня чувствовать… тепло, что ли. Этот хруст под звуком напоминает мне потрескивающий камин. Если подумать, это описание близко и к тому, что сейчас разливается по его венам. Будто тот самый потрескивающий звук, когда зажигаешь косяк. — Ну и мама всегда ставила пластинки, пока я рос, — Юнги снова пожимает плечами. — Так что это просто… ощущается как дом. Джин кивает и наблюдает, как Юнги продолжает перебирать винил, следит за названиями, которые мелькают перед ним. Он подвигается ближе, чтобы рассмотреть лучше, и Юнги чувствует, как его тёпрое бедро касается его ноги. Запах травки висит в воздухе, и этот мимолётный контакт ощущается не как обычное прикосновение, а как что-то большее. Волна, которая прокатывается по телу медленно, с запозданием. — Можно… можно я выберу? Юнги молча протягивает ему коробку. Обычно у него строгое правило «Юнги тут диджей», но внезапное появление Джина слишком выбило из колеи, чтобы спорить. Джин вытаскивает одну пластинку, довольно ухмыляется и ставит её на проигрыватель. Первые ноты звучат слишком знакомо, но Юнги не сразу их узнаёт. А когда до него доходит - он толкает Джина, и тот, от неожиданности расхохотавшись, заваливается на спину. — Ты поставил Оазис, ты, блять, серьёзно?! — О, Юнги, полюби себя и просто насладись хорошей музыкой, ладно? Джин откидывается на стену, закрывает глаза и начинает напевать. Но… не мелодию. — Ты напеваешь аккорды? Джин кивает, даже не открывая глаз. — Блять, они мне что-то жутко напоминают… — Юнги наклоняется ближе. — Подожди… это же та… та самая задроченная классическая тема? Скукотища. Джин ухмыляется. — Если ты про Канон и Гигу в ре мажоре Пахельбеля, то да, всё верно. — Претенциозный ублюдок. — Да, знаю. И ты прав, это реально скука смертная. Но если меня заставили разбирать её до мозга костей в музыкалке, то я хоть понтоваться этим буду. Юнги не отвечает, но Джин, кажется, чувствует его лёгкий смешок - тот отзывается вибрацией на его руке. — Вообще, классика и рок не так уж далеки друг от друга. У рока тоже есть стандартные гармонии, и у «не оглядывайся назад в гневе» одна из самых распространённых. Но это всё основы теории музыки, которая, к слову, используется и в классике. Так что когда люди смеются, что в роке все аккорды одинаковые… ну, скажем так, классика тут не далеко ушла. Напев Джина меняется. Теперь это уже не аккорды, а мелодия. Звуки прыгают туда-сюда, и почему-то Юнги думает, что если закрыть глаза, это вполне мог бы быть гитарный соляк. — Эти миры не так уж далеки, Юнги. Ты и так много знаешь про музыку, просто названий пока не выучил. Снаружи раздаётся звонкий смех, и они оба оборачиваются в сторону окна. За полупрозрачной занавеской размыто видно, как Тэхён крутит Чонгука и буквально роняет его на пол. Кажется, они танцуют танго под Оазис. — У тебя классная улыбка. Юнги резко поворачивается к Джину, но тот, похоже, сам удивлён своим словам, потому что его собственная улыбка на секунду дрогает. — Что? — Оу… — глаза Джина чуть расширяются. Они теперь красные, движения медленные, и Юнги задумывается: может, трава просто развязала ему язык? — Я имею в виду… ты обычно тихий и мрачный. Грубый. Половину времени - вообще полный мудак, и, что самое интересное, делаешь это намеренно. Но когда ты улыбаешься по-настоящему, всё лицо светится. Юнги всё ещё осознаёт, что Джин смотрит на него. — У тебя дико придурошная ухмылка, и она так контрастирует с тем, как ты обычно себя показываешь. — То есть я придурошный? — возмущается Юнги. — Нет! — Джин размахивает руками. — Мне нравится этот контраст, когда ты улыбаешься. За этим просто… приятно наблюдать. Юнги оглядывает вентиляторы в комнате, как будто один из них выключился. Хотя на самом деле это просто тепло разлилось по груди. — Бля, губы до сих пор болят… — бормочет Джин, потирая рот тыльной стороной ладони. Юнги заставляет себя не смотреть. Просто держит взгляд на Джине. — Чего, сжёг их, пока курил? Джин мотает головой и вытирает губы о свои брюки. Теперь они помяты от того, что он долго сидел на полу, скрестив ноги. На чёрной ткани видно ворсинки с ковра, но Джин, кажется, не замечает. — Нет, от игры. Концерты такого уровня - это серьёзная нагрузка. Ты знаешь, какое ощущение после долгой тренировки, когда мышцы гудят? — Нет, — отвечает Юнги слишком быстро. Но Джин только улыбается. — Ладно, тогда… ты когда-нибудь поднимал коробку, которая была для тебя слишком тяжёлой? И потом чувствуешь, как руки ноют, будто их растянули? Юнги кивает. Почти любая коробка для него слишком тяжёлая. — Ну вот, у меня такое же, только в губах. Концерт - это тест на выносливость. — Это из-за высоких нот? Или быстрых ритмов? — Юнги пытается вспомнить, что читал про трубы, но играть на них - это явно совсем другое. Джин наклоняет голову в сторону, щурясь, пока смотрит на проигрыватель. Музыка продолжает играть, но Юнги не может сосредоточиться, чтобы разобрать, что именно звучит. — Ну, да, наверное. Но это ожидаемо - когда сжимаешь губы, выдуваешь кучу воздуха и надеешься, что попадёшь в нужную ноту. Но если честно… — он поворачивается к Юнги, его губы чуть приоткрыты, будто он формирует слова в воздухе. — Самое сложное - это медленные композиции. Когда выкладываешься полностью, чтобы слушатель прочувствовал каждую эмоцию. Когда стараешься сделать вибрато, правильно управлять воздухом, вывести эти переливы… Юнги опускает взгляд в пол. — Если кто-то скажет, что самые сложные пьесы - это быстрые и хаотичные с кучей высоких нот, то он не в курсе. Добиться, чтобы простая, медленная композиция звучала действительно хорошо? — Джин качает головой и прижимает подушечку пальца к губам. — Это самое трудное. Юнги медленно протягивает руку и прижимает большой палец к губам Джина. Проходит секунда, прежде чем он осознаёт, что делает, но убирать руку не спешит. Он не уверен, хотел ли просто почувствовать, чем отличаются мышцы, или попытался как-то унять боль, но лёгкая влажность на пальце ему нравится. Губы Джина тёплые, и Юнги чувствует это особенно отчётливо из-за травки, что всё ещё течёт по венам. Он оставляет палец там, смотрит, как голубоватый свет от телевизора играет на одной стороне лица Джина, а вторая остаётся в тени. Всё вокруг кажется размытым и медленным, кроме плоскости лица Джина, которое Юнги никак не может полностью разобрать. Джин смотрит на него. Прямой взгляд, пока Юнги медленно убирает руку, и губы Джина задевают его палец в момент, когда он отодвигается. Юнги опускает руку обратно на колени, но Джин не отводит глаз. Вместо этого он медленно подаётся вперёд, опираясь на колени, двигается осторожно, давая Юнги шанс остановить его, рассмеяться, отстраниться. Юнги не двигается. Когда он не останавливает его, Джин оказывается прямо над ним. Юнги машинально откидывается назад, почти ложась на пол. Джин наконец отводит взгляд, изучает губы Юнги. Затем снова смотрит ему в глаза - ждёт разрешения. Юнги едва заметно кивает. Расстояние между ними исчезает. В отличие от того первого раза - если это вообще можно было считать поцелуем - этот куда медленнее. Всё еще закрытый, но… мягче, осознаннее. Он длится дольше, и когда Джин отстраняется, а Юнги приходится скосить глаза к носу, чтобы разглядеть выражение его лица, он чувствует, как холодный воздух от вентиляторов касается влажных губ. Слишком холодно. Поэтому теперь Юнги сам подаётся вперёд. Каждый поцелуй - словно пробовать воду ногой, решая, не слишком ли она холодная. Но паузы между ними становятся короче, пока совсем не исчезают, и Юнги понимает, что уже заходит глубже. Хотя он двигается медленно, он хочет, чтобы волна захлестнула его с головой. Джин скользит рукой по его шее, притягивает ближе, захватывает нижнюю губу и слегка посасывает. Они такие тёплые после игры, и, чёрт… Юнги чувствует, насколько мышцы губ Джина сильнее, как он делает движения более выверенными. Гиперчувствительность от травки полностью захватывает Юнги, и он теряется в ощущениях. Он тонет. И его это устраивает. Джин касается его губ языком, и Юнги отвечает тем же. Он проводит языком по нему, а Джин пользуется моментом, чтобы медленно уложить его на пол, не отрываясь. Его рука скользит к щеке Юнги, движения плавные, будто доведённые до автоматизма. Может, так же, как и его игра. Но теперь Юнги - часть этой музыки. Грудь Джина прижимается к нему, ноги расположены сбоку, но Юнги хочет, чтобы он оседлал его. Чувствует, как кровь разгоняется по телу, и хочет, чтобы Джин тоже это почувствовал. — Я так хотел попробовать… — выдыхает Джин между поцелуями. Юнги ощущает, как в груди что-то проваливается. Но он слишком далеко. Слишком глубоко. Нет ни малейшего шанса, что он остановится, чтобы задуматься, что всё это значит. Он уже на дне океана. И просто тянется ближе, запускает руки под рубашку Джина, ведёт пальцами по его спине. Кожа к коже - это слишком, и Юнги сам не замечает, как срывается на тихий стон, и... Дверь патио резко открывается и с грохотом ударяется о стену. На пороге стоит Чонгук, очень пьяный, с закрытыми глазами, пытаясь удержать равновесие. — Эй, Джин, мы с Тэхёном попробуем заехать в Мак через драйв-тру на тележке. Думаешь, нас обслужат или… Звук того, как Юнги и Джин отпрыгивают друг от друга, заставляет Чонгука открыть глаза. Юнги знает, как они выглядят. Он чувствует, что губы припухли, волосы растрёпаны после пальцев Джина. И осознаёт, что его рука всё ещё под рубашкой Джина, потому что его долбаный затуманенный мозг не догадался её убрать. Чонгук больше не улыбается. Обычно тёплые, круглые глаза теперь смотрят пронзительно. — Джин? — Да, Джейкей? — в голосе Джина слышится напряжение. — Мы уходим. Сейчас.