Cadenza / Каденция

Дело в том, что глубокой ночью больше нельзя полагаться на движение солнца, чтобы понять, который час. Поэтому сейчас, в темноте своей комнаты, с будильником, лежащим циферблатом вниз на столе, Юнги как будто оказался в вакууме времени. Хотя вакуумы обычно добавляют давления, этот маленький карман за пределами времени, который он создал, снимает с его плеч весь груз. И этой ночью, или утром, или в какое-то другое время за пределами спальни Юнги, он сидит за столом, заваленным плотными книгами. Некоторые из них о теории музыки, другие - об истории классической музыки, но каждая из них ощущается написанной на иностранном языке. Благодаря годам упорной работы, Юнги знает о музыке то, чему книги не могут научить. Он ожидал, что сможет связать написанное в книгах с тем, что уже знает, но вместо этого кажется, будто нет прямого перевода. Как будто всё сдвинуто на несколько градусов влево, и ему приходится заново учиться ходить. Он взял эти книги, надеясь, что они будут как руководство, но каждая прочитанная строчка будто ещё больше сбивает всё с курса. — Юнги, — голос Намджуна мягко доносится из дверного проёма, но в тишине комнаты это звучит, как удар тарелок. — Ложись спать. Уже... — Нет! — Юнги вытягивает палец, чтобы его остановить. — Не говори мне, который час. Если ты скажешь, весь баланс нарушится. — Слушай, просто ложись спать. Ты всё равно ничего полезного не сделаешь в 4:38 утра. Юнги рычит и снова поворачивается к своим записям. — Я же сказал, не... — …говорить, который час, потому что это нарушит чары, или как ты там это называешь. Я знаю. Но уже поздно. Всё разрушено. Всё пошло ко дну. Завтра ко мне придет клиент, чтобы начать тату-рукав, так что мне нужно быть в студии через... блять, через четыре часа двадцать две минуты. Я не могу позволить себе случайно проткнуть клиента иглой, как и того, чтобы ты умер от истощения. Так что, пожалуйста, иди спать. Юнги снимает свою шапку и проводит пальцами по волосам, почти сожжённым осветлителем до платинового оттенка. Он чешет голову, будто это поможет упорядочить мысли. — Джун, мы много работали над нашей музыкой, правда? Намджун понимает, что в ближайшее время никого спать не отправить, и присаживается на кровать Юнги. — Да, я так думаю. Мы, кажется, почти всю свою жизнь этому отдали. Юнги оборачивается, кладёт руку на спинку стула и опирается головой на неё. — Значит... мы хороши в этом? — Ну... — Намджун трет глаза. — Думаю, это сложный вопрос. Упорная работа над чем-то долгое время не обязательно означает, что ты хорош в этом. Хотя сложно быть хорошим в чём-то, не работая усердно. Юнги хмурится. — Это не ответ. — Да. Мы хороши. И Джин тоже хорош. Тебе просто нужно перестать сравнивать нас с ним. У нас разные миры в музыке. И оба они одинаково значимы. — Наш мир - это гараж, который мы даже не удосужились звукоизолировать, а его - сцена в концертном зале. Вот что я почувствовал сегодня. — Но в этом же вся суть: объединить два мира, которые обычно не пересекаются. Ты знал это, ещё до того, как услышал его игру, — говорит Намджун, играя с пуговицами пододеяльника. — Юнги, есть какая-то более глубокая проблема? Ты сегодня был более раздражительным, чем обычно. — Нет, — вздыхает Юнги и потирает затылок. — Ну, может, да. Есть что-то в его лице, что просто бесит меня. Намджун отрывается от пододеяльника и смотрит на Юнги. — Ты говорил это в баре, но это всё ещё недостаточная причина, чтобы так на него наезжать. — Я не могу это объяснить. Его лицо просто... не знаю, оно меня злит. Может, он сделал что-то мне в прошлой жизни. — Ну, в этой жизни ты можешь перестать вести себя как козел по отношению к брату нашего друга? — Намджун вздыхает и смотрит на стол через плечо Юнги. — Что ты делаешь в 4 утра? Юнги бросает одну из книг на колени Намджуну. Тот поднимает её и листает страницы, иногда останавливаясь, чтобы прочитать пару строк. — Ого... это какой-то... плотный материал. Откуда ты вообще взял эти книги? — Из библиотеки. Пошёл туда из бара и взял всё по теории музыки, что у них было. — Что? Юнги, ты выпил три стакана виски. — Я делал и не такое после трёх стаканов виски, — язвит Юнги. Намджун морщится, но ничего не говорит. — Ну... — Юнги раздражённо выдыхает. — Если ты действительно собираешься вытянуть это из меня, то после той практики я чувствовал себя настоящим идиотом. И это не значит, что я признаю, будто мало знаю о музыке. Скорее... я думал, что нахожусь в мире, где знаю почти всё, что можно знать, — Юнги кладёт подбородок на руку. — Знаешь, как бывает, когда играешь в видеоигру? — Ну, отчасти. Я видел, как дети пытались убить друг друга в МариоКарт, когда Чонгук как-то принёс свой GameCube. — Короче, иногда есть такие уровни, которые проходишь сотни раз, чтобы наконец справиться с ними, и чувствуешь облегчение, когда это удаётся. Но потом заходишь в дверь, и оказывается, что это была даже не половина уровня, а просто контрольная точка. Я думал, что знаю всё, а потом вдруг этот парень заходит с его широкими плечами и трубой, и я внезапно становлюсь идиотом, который говорит: «ну да, просто, наверное, Е минор». Я проходил первую часть уровня сотню раз, знал, когда каждая угроза атакует и когда лучше прыгнуть. А теперь я на следующем этапе уровня и ничего не знаю. И ещё там этот высокий засранец. С лучшей консолью и раздражающим лицом. Когда Намджун не отвечает, тишина наполняет комнату, и единственным звуком становится тиканье будильника Юнги, всё ещё лежащего экраном вниз. Обычно в комнате Юнги играет какой-нибудь пласт или кассета. Это помогает ему не терять нить своих мыслей, держит его в реальности. Но слова из песен начали перемешиваться со словами из книг, и это стало невыносимым. — Что нам делать, Намджун? — наконец мягко спрашивает Юнги. — Ну, я собираюсь обсудить кое-что с Чонгуком, а после этого сделаем то, что всегда делали, — Намджун поднимается и идёт к двери. — Будем усердно работать.

***

Юнги пахнет несвежим кофе, а кожа липкая от остатков пива. Он думал, что его спасёт смена в четверг в середине дня - теоретически самая приятная смена в расписании. Но, пнув дверь, которая перекосилась в раме, он слышит голоса и тут же стонет от мысли, что ему придётся готовить дополнительные порции для одного или нескольких ребят. Однако, заходя в гостиную, он видит Намджуна, сидящего на диване, а Джина - в кресле рядом. Пиво, которое обычно по вечерам пьют Намджун и Юнги, заменили кружки кофе и печенье, которое они обычно берегут для родителей Намджуна. Юнги знает, что должен поприветствовать их, спросить, как прошёл их день или хотят ли они чаю. Но когда Джин поднимает взгляд на Юнги, и это внезапное раздражение снова накрывает его, всё, что Юнги удаётся сказать: — Блять, чего тебе? — Эй... — начинает Джин, но его вежливая улыбка слегка угасает. — Прости, я совсем забыл, как тебя зовут. Какой же он придурок. — Я Юнги. Ты же не в моём доме и не ешь моё печенье, — он собирался сесть и быть вежливым, но Джин этого не заслуживает. Зато Юнги заслуживает долгий, расслабляющий душ, чтобы смыть сидр, который прилип к его коже из-за неуклюжего любителя выпить днём. — Ладно, увидимся, — бросает он и поднимается наверх. — Эй, Юнги! — голос Намджуна останавливает его. — Мы обсуждаем группу и хотим узнать, что ты думаешь. Может, сдаться? Да, бас-гитара была единственным положительным моментом в его жизни последние десять лет, но есть и другие хобби. У Тэхёна их целых тринадцать. Он был бы рад научить Юнги вышивать или что-то подобное. — Делайте что хотите. Я не знаю. Пойду в душ, — бормочет он и убегает наверх. Как обычно, бойлер снова барахлит, и Юнги удаётся насладиться тридцатью секундами горячей воды, прежде чем его обдает ледяной. После рабочего дня в шумном пабе это даже приятно, но, кажется, от этого жидкости, прилипшие к его коже, только сильнее затвердевают. Пока он трёт кожу мочалкой Намджуна, его мысли снова возвращаются к книгам по теории музыки. Он знает, что определённые вещи работают: есть аккордовые последовательности, которые звучат хорошо вместе, и ритмы, которые лучше подходят для разных песен. Но учебники по теории музыки напоминали научные пособия, объясняющими, почему эти вещи работают. Это как разница между тем, чтобы просто знать, что вещи не парят в воздухе, и знанием закона всемирного тяготения Ньютона. По физике у Юнги была четвёрка с минусом. Завернувшись в полотенце, Юнги выходит на лестничную площадку и тут же сталкивается с Джином. Он ловит полотенце, которое начинает сползать от столкновения, и отступает на шаг, чтобы удержать равновесие. На белой рубашке Джина остаётся отпечаток от его торса, а влага заставляет ткань прилипнуть к груди. — Прости, я не хотел тебя напугать. Просто ждал, пока освободится ванная, — говорит Джин, теребя конец своего галстука. — Всё нормально. Я пойду оденусь, — Юнги собирается протиснуться мимо него к своей комнате, но Джин встаёт у него на пути. — Я тебя пропущу, но сначала хотел поговорить. Юнги с тоской смотрит на дверь своей комнаты, но никак не может обойти Джина. — Лучше поговори с Намджуном. Он сейчас хотя бы не голый. — Может, и так, но это мы с тобой не поладили. — Да... — Юнги трёт мокрые волосы, полностью осознавая, что на нём лишь ветхое полотенце. — Ладно, извини. Разные стили. Забудь. Джин быстро наклоняет голову в сторону. — Слушай, я делаю это ради Чонгука. Думаю, ему сейчас нужно продолжать учебу, поэтому я хочу, чтобы все прошло гладко. — Хорошо. — И это возможно только если мы будем ладить. — Хорошо. Это не проблема, — Юнги переминается с ноги на ногу. — Я могу одеться? Хочу подготовиться к репетиции. — Ладно, я быстро. Сразу к делу, — Джин вздыхает. — Чонгук звонил мне сегодня утром и сказал, что Намджун хотел встретиться. И упомянул, что ты назвал меня «мудаком» в пабе после того, как я ушел. — О, — вот значит, чего хотел Намджун от Чонгука. — Прости, за это. Но ты был груб с нашей группой, и… — Слушай, все нормально. Мне не нужно извинений, то, что ты сказал, меня не задевает. Но это заденет Чонгука. А я не хочу этого, — Джин протягивает руку. — Так что можем договориться просто поладить? Юнги не хочет пожимать Джину руку. Одна из черт, над которой он работал и которая ему нравится в себе - это прямолинейность. Она включает в себя и то, чтобы сразу сказать человеку, которого он только что встретил, что тот - придурок. Но в то же время, Чонгук как-то успел вклиниться в его жизнь настолько, что без него было бы странно. И расстраивать его старшего брата кажется достаточной причиной, чтобы тот исчез. — Ладно, как скажешь, — бурчит он, пожимая руку Джина. — Буду рад работать с тобой, — Джин крепко пожимает руку Юнги, словно на деловой встрече, так, что тот чуть ли не падает. И именно в этот момент с него спадает полотенце.

***

Юнги сидит за своим столом и смотрит в окно, вдох на три счета, выдох на шесть. Теперь он одет: черная футболка, сверху красная рубашка в клетку. Он не уверен, что ему бы понравился этот разговор, будь он одет и готов к нему. Но когда на тебя накидываются, пока ты голый, защита падает. А потом и полотенце. Это не первый случай, когда парень видит его нагишом на их второй встрече, но тогда хотя бы был оргазм, а не чистое унижение. Только он собирается смириться с мыслью, что будет жить в своей комнате, питаясь одними печеньями, как вдруг снизу раздается грохот. — Вы не можете звонить в дверь, как нормальные люди? — Юнги пытается стряхнуть воду с волос, заходя в гараж. Чонгук и Тэхён улыбаются ему из-за барабанной установки. — Мы разогреваемся, — Тэхён пытается перекричать бешеную атаку Чонгука на малый барабан. — Прекрати, или я «разогрею» твое лицо, — но Чонгук и Тэхён полностью игнорируют угрозу. Юнги садится на диван, чтобы прочитать текст, который он нацарапал на чеке во время смены, но их крики «к бою!» обрываются, когда Намджун и Джин пригибаются, проходя под дверью гаража. Все умолкают и смотрят на Джина, который трёт затылок. Намджун откашливается. — Итак, сегодня мы все сделаем по-другому. Вчера мы действовали спонтанно, все прошло слишком быстро, и ничего не вышло. Так что Джин и я обсудили, как лучше это сделать. Посмотрим, что из этого выйдет. Юнги пытается сосредоточиться на словах Намджуна, но его взгляд снова и снова возвращается к Джину, который все еще смотрит на Намджуна. Он в своей рабочей одежде, всё еще слишком формальной по сравнению с потертыми джинсами и футболками с дырками на остальных. Но рубашка выбилась из брюк, её нижний край помят от долгого рабочего дня. Несколько верхних пуговиц расстегнуты, галстук свободно свисает вокруг шеи. Юнги чувствует странный укол чего-то, что он пытается подавить. — Да, я думаю, что запаниковал из-за того, что у меня не было времени на подготовку, — говорит Джин, заставляя Юнги смотреть ему в лицо, а не на капли пота, скользящие по его шее. — Я ничего не знаю о роке. Вернее, все, что знаю, сводится к тому, как я кричал на Чонгука, чтобы он выключил его. Но я дал обещание Чонгуку, и он выполняет свою часть сделки, так что я выполню свою. Я собираюсь изучить рок. Но вы должны будете слушать меня, когда я говорю о классической музыке. Все кивают. Тэхён широко улыбается Джину, который немного смущенно улыбается в ответ. Юнги сидит на диване и перечитывает текст, пытаясь переписать его в свой блокнот, но чем дольше он смотрит на слова, тем меньше они имеют для него смысла. В периферийном зрении он чувствует, как взгляд Джина время от времени останавливается на нем, пока тот наклоняется над морозильной камерой и обсуждает что-то с Намджуном. В какой-то момент их взгляды встречаются на долю секунды, прежде чем они быстро отворачиваются. Юнги задается вопросом, испытывает ли Джин то же самое странное чувство смутного знакомства, за которым следует раздражение, источник которого невозможно определить. Но потом Юнги вспоминает, что Джин видел его нагишом полчаса назад, и, возможно, дело в этом. — Почему ты не там с ними? — Чонгук появляется рядом с Юнги, держа руку в пакете с чипсами Уотситс. — Ты же тоже наш автор песен и не менее талантлив, чем Намджун. К тому же ты умеешь читать ноты, да? — Перестань есть мою еду, — хмурится Юнги, но не пытается отнять пакет. Он мельком смотрит на Чонгука. — И я раньше умел читать ноты. Намджун схватывает новое намного быстрее меня. И он просто... — Юнги смотрит, как Джин громко смеется, а потом снова возвращается к своим записям. — Очень хорошо ладит с новыми людьми. — Да, а ты в этом полный ноль. Юнги пытается ударить Чонгука по голени, но тот успевает увернуться и только хихикает. — Я стараюсь. Но твой брат просто… — Юнги снова смотрит на Джина, который сосредоточенно обсуждает что-то с Намджуном, его лицо напряжено от концентрации. — Я не могу. Ах да, и у меня к тебе претензия, — он поворачивается к Чонгуку. — Зачем ты сказал ему, что я назвал его мудаком? Чонгук сначала выглядит шокированным, но потом его лицо расплывается в улыбке. — Мне показалось, что это смешно. — Ты - идиот. Чонгук собирается ответить, но его останавливает голос Намджуна. — Юнги, можешь подойти? Нет, он, пожалуй, не может. Внутренне он уже сдался в музыке. Даже попросил у Тэхёна схемы для вязания крючком. — Ну да, наверное, — Юнги засовывает блокнот в карман джинсов и неохотно идет к морозилке, наклоняется, чтобы прочитать записи на клочке бумаги. Он узнает почерк Намджуна по названиям аккордов. Но там есть еще один почерк, который он не узнает - кто-то нарисовал нотный стан с написанными на нем нотами. Все аккуратно, линии и кривые выверены. — Ты умеешь читать ноты? — голос Джина звучит мягче обычного за спиной Юнги, и это вызывает у него легкий озноб. Юнги делает вид, что просто потянулся. — Эээ, ну, типа. Я умел, когда играл на пианино. Но потом как-то бросил. Это было лет десять назад. Если я сяду и разберусь, то смогу. — Почему ты бросил? Юнги пожимает плечами. — Всякое случилось. Мне это перестало нравиться. К тому же рок всегда больше был мне по душе. Джин кивает и снова поворачивается к Намджуну, чтобы обсудить песню, которую они анализируют. Ту, что написал Юнги. Когда твои близкие друзья - небоскребы, притворяющиеся людьми, ты привыкаешь чувствовать себя маленьким. Но с Джином Юнги ощущает, как с каждым упоминанием о технике игры на трубе или музыкальных терминах длиной в три слога он становится еще меньше. А когда Джин начинает бросаться случайными итальянскими словами, Юнги и вовсе чувствует себя крохотным. — Что думаешь, Юнги? — голос Намджуна выводит его из круговорота мыслей. — Эм… — Юнги потирает шею, случайно встречается взглядом с Джином и заставляет себя выдержать зрительный контакт. Он не собирается позволять какому-то маркетологу с духовым инструментом загнать себя в угол. — Можешь быть честным, — говорит Джин, чуть наклоняя голову, чтобы быть на одном уровне с Юнги. — Ох, Джин, — резко смеется Юнги, сохраняя на лице улыбку, смотря на Джина. — Эм, — вмешивается Намджун. — Думаю, это не самая лучшая идея. В последний раз, когда Юнги был предельно честен, я не разговаривал с бабушкой два месяца.

***

— Меня это пиздец бесит, — Юнги вытаскивает бокалы из посудомойки и с грохотом ставит поднос на стойку, отчего все бокалы начинают звенеть друг о друга. — Он такой заносчивый и… создает ощущение, будто он лучше меня, понимаешь? И… блять, его лицо кажется мне знакомым. Что-то в нем такое, что аж ударить хочется. Да кому вообще сейчас есть дело до классической музыки? Мы живем в золотой эпохе альтернативного рока. Бетховен мертв, но Фредди Меркьюри жив. — Юнги, он умер пять лет назад, и тебе просто нужно это принять, — Хосок брызгает средство на стойку и начинает ее тереть. — И я вычту из твоей зарплаты за каждый бокал, который ты разобьешь. Надеюсь, ты это понимаешь. Юнги вздыхает, вытирая воду с бокалов. — Фредди Меркьюри никогда не умрет в наших сердцах. — К тому же ты видел Джина всего два раза, — Хосок водит тряпкой по стойке широкими движениями, явно отработанными за сотни повторений. — И в один из этих раз ты был без штанов. Ты действительно можешь так быстро судить о человеке? — Могу и уже сделал это. Хосок скомкивает мокрую тряпку и бросает ее в голову Юнги. Тот успевает увернуться, и тряпка с глухим стуком ударяется о бутылку капитан Морган. — Мы прекрасно справлялись без него и его странной музыки. Я знаю свое дело, Хосок. И я усердно работал, чтобы знать его. И да! Я открыт к новому и готов расширять свои знания, но все эти заметки, которые он нам пишет… это как читать на иностранном языке, причем будучи наполовину слепым, понимаешь? Хосок потирает лоб и наблюдает, как Юнги встает на цыпочки, чтобы поставить бокалы обратно на полку над баром. — Ты в курсе, что я умею читать ноты? Один из бокалов выскальзывает из рук Юнги, и он едва успевает его поймать. — Что? Нет, ты занимаешься настройкой оборудования. Я думал, для этого не нужно уметь читать ноты. — Для настройки - нет. Но у меня есть степень по музыкальным технологиям, а это сильно связано с теорией музыки. Так что да, я хорошо читаю ноты и знаю теорию. — Чон Хосок, ты пропадаешь в этом пабе. — Юнги, просто разложи напитки в холодильнике. Я с этим сам справлюсь, — Хосок становится рядом с ним, легко дотягивается до полки и складывает бокалы. — И да, я в курсе. Но те несколько вакансий, которые есть в моей сфере, платят еще меньше. Так что это просто… ступенька. Юнги садится на пол и переставляет теплые бутылки сидра вглубь холодильника. — Ты закончил университет три года назад. — Окей, большая ступенька. Но что я хочу сказать - я могу научить тебя музыкальной теории. Хотя бы основам. Юнги закрывает холодильник и на секунду просто смотрит на него. — Ты бы сделал это для меня? — Если это заставит тебя перестать ныть о том, как ты ненавидишь Джина, я согласен. — Ладно, но это не моя вина, что он… Хосок приседает рядом, прижимает палец к губам Юнги, который только удивленно на него смотрит. — Чем больше ты жалуешься на него, тем больше ты звучишь, как влюбленный гей. Ты понимаешь это? — Я не влюблен в него, — говорит Юнги сквозь палец Хосока. Хосок цокает языком. — Окей. Так ты хочешь начать разбирать теорию музыки, чтобы впечатлить человека, которого так ненавидишь? — Ахуеть, нет! — Юнги отмахивается от его руки. — Это для моего личного роста и ради блага группы. Хосок поднимает бровь, встает и выпрямляется. — Он уже видел твой член, — он подмигивает Юнги, уходя в подсобку, и его голос доносится оттуда. — И я уверен, однажды ты увидишь и его. Так что готовься, милый. — Зачем мне это, если я уже вижу одного хуя прямо сейчас?! — кричит Юнги и бросает мокрую тряпку ему вслед. Она падает на пол с печальным шлепком.

***

В середине мая весенняя теплота начинает постепенно превращаться в летнюю жару. Теперь Юнги вынужден спать с открытыми окнами. Хотя это позволяет насекомым собираться в складках его штор или кружить вокруг света настольной лампы, пока он работает допоздна, утром в его комнате сохраняется легкая прохлада. Благодаря этому он может укутаться в одеяло - то, чего летняя жара обычно не позволяет. Но, как оказалось, даже этого маленького удовольствия ему не даст Ким Намджун. Этим утром открытые окна принесли с собой рев газонокосилки, который ворвался в комнату Юнги, заглушая смех, доносящийся где-то вдалеке. Юнги поднимается с постели, подходит к столу и выглядывает из окна. — Траву действительно нужно косить на рассвете, блять? — Юнги, уже 11 утра! Мы просто не хотели, чтобы ты проспал весь день! — по тону Чимина и по мерзким ухмылкам на его лице и лице Тэхёна, которые запрокидывают головы, глядя на него, Юнги понимает, что это была заранее спланированная атака. Он показывает им средний палец, затем переводит взгляд на Намджуна, который смотрит на него, но ничего не отвечает. — Эй, Ким Намджун, ты, несносный кусок недоваренных спагетти, какого хрена ты творишь? — его голос начинает теплеть. Он слышит, как звук слегка отдается эхом от кирпичных стен соседних домов, а значит, Намджун точно должен его слышать. Но вместо этого он складывает ладонь рупором у уха, делая вид, что не расслышал, пожимает плечами и продолжает косить траву. Юнги с громким стоном натягивает худи через голову и, недовольно ворча, спускается вниз. Когда он раздвигает стеклянные двери патио, Намджун наконец выключает газонокосилку. — Ты действительно хочешь искать нового соседа по дому? Сомневаюсь, что найдешь кого-то, кто согласится терпеть твою любовь к... — Юнги кидает взгляд на магнитолу, стоящую на пластиковом столике во дворе, из которой доносится Boogie Wonderland. — Господи, я, кажется, предпочел бы шум газонокосилки. — Во-первых, альбом Earth, Wind & Fire «I Am» - это икона, а ты слишком узколобый, чтобы это понять. Юнги громко стонет, ожидая, что остальные начнут вставлять свои комментарии, как обычно, когда Намджун говорит о диско или своих статьях. Но, обернувшись, он замечает, что Чимин и Тэхён смотрят на него, еле сдерживая смех. — Во-вторых, — продолжает Намджун. — Ребята хотели заниматься в саду. А он, между прочим, больше напоминал джунгли. Юнги плюхается на один из пластиковых стульев, который почти прогибается под его весом. Он подтягивает колени к подбородку и бурчит: — Мне нравилось. Это добавляло характер. — Нет, это добавляло огромный риск завести вредителей. Я вообще не знал, кто там может обитать. — Это делало жизнь интереснее, — Юнги кладет голову на колени. — Например, тот бродячий кот, который иногда прячется в траве и кусает тебя за лодыжки, когда вешаешь белье. Всегда держал в тонусе. Буквально. Чимин скользит кружкой по столу к Юнги. — Мы подумали, что ты захочешь кофе. Кстати, выглядишь ужасно. Юнги на секунду хочет послать Чимина нахуй, но понимает, что в тени довольно прохладно, а усталость буквально тянет его глаза вниз. Он берет кружку, согревая руки о теплую поверхность. — Спасибо. А выгляжу я так, потому что отработал четырнадцатичасовую смену. Это поправимо, но вот твой убогий характер - уже нет, — он делает глоток и морщится от вкуса дешевого кофе. Казалось бы, он должен был к нему привыкнуть, но, видимо, плохой кофе навсегда остается плохим. Юнги наблюдает, как Чимин пытается придумать остроумный ответ, когда вдруг замечает движение у задних ворот. Слышится звук открывающегося замка, и все оборачиваются, чтобы увидеть, как над калиткой появляются знакомые большие глаза. — Откройте мне засов, я принес завтрак! — голос Чонгука глухо доносится через деревянные доски. — Вы вообще бываете у себя дома? — спрашивает Юнги, наблюдая, как Намджун оставляет газонокосилку у стены сада и послушно открывает ворота. — Вы все платите за аренду, но почему-то сидите у меня больше, чем у себя. И, видимо, спиздили ключ. — Мы его не спиздили, — отвечает Тэхён, отпивая чай. — Ты оставил его под тем дохлым растением у двери, а мы не хотели рисковать, что кто-то может его забрать. — И поэтому его забрали вы, — хмыкает Юнги. — Именно, — подхватывает Чимин. — И, честно говоря, у тебя дома гораздо лучше, чем у нас. Я несколько дней сидел дома, готовясь к эссе, и просто захотел посидеть в саду. Было бы стыдно упустить такую погоду, — он закрывает глаза и подставляет лицо солнечным лучам, из-за чего его светлые волосы становятся золотистыми. Юнги напоминает это кота, который иногда прячется в их саду. Чонгук улыбается Намджуну, затем подходит к патио, снимает рюкзак и кладет на стол пакет с круассанами и коробку сока. — Да, немного, но я нашел только круассаны и решил, что апельсиновый сок сделает это более… европейским. Тэхён и Чимин тут же тянутся к пакету и начинают раздавать круассаны, пока Чонгук вытаскивает три толстых учебника и бросает их на свежескошенную траву. Намджун просто смотрит на стопку книг у своих ног. — Ты в порядке, Кук? Чонгук издает тихий звук, снимая худи и оставаясь в белой футболке. — Да, просто… я жутко отстал по модулю экономики, когда решил бросить учебу. И я вообще не понимаю всего этого дерьма, — он садится на траву, скрестив ноги, и открывает одну из книг. — Как я вообще должен понять, как работает экономика страны, если последние деньги на аренду я собирал из монет, найденных в щелях дивана? Намджун садится рядом с ним и заглядывает в книгу через плечо. — О, это все выглядит знакомо. Чонгук поворачивается к нему. — Правда? — Ага. У меня ведь частично свой бизнес, помнишь? Нельзя просто придумывать все на ходу. Я изучал многое из этого, когда создавал Monster’s Ink, чтобы меньше зависеть от бухгалтеров. Хочешь, я объясню тебе что-нибудь? Юнги сидел и смотрел перед собой, дожидаясь, пока подействует кофеин, но, обдумывая разговор, он ловит момент, который сказал Чонгук. — Кук, у тебя проблемы с оплатой аренды? Я думал, твои родители довольно обеспеченные. Чонгук стряхивает траву с футболки, на которой от нее остались зеленоватые пятна. — Ну, да, наверное. Типа уверенный средний класс. Но это же их деньги, а не мои. — Они тебе не помогают? — Юнги обхватывает кружку руками. Чонгук пожимает плечами. — Немного, но не особо. Они хотят, чтобы я сам себя обеспечивал, пока учусь в универе. Юнги трет глаза, пытаясь проснуться окончательно, чтобы все осознать. — И где в этом логика? Они не хотят, чтобы ты жил комфортно? — Ну, они не дадут мне умереть с голоду или остаться на улице. Просто хотят, чтобы я умел сам управлять своими финансами. Самостоятельность и все такое. Юнги смотрит на Тэхёна, который сидит, склонившись над листом бумаги, с высунутым изо рта кончиком языка. На листе видны записи, сделанные фломастером, как и на большинстве его планов уроков. Но Тэхён не поднимает головы, поэтому Юнги приходится продолжать разговор в одиночестве, чувствуя себя немного неловко. В его голове роится множество мыслей, но он сдерживается. — Ну… наверное, это имеет смысл. Чимин вздыхает рядом с ним. — Нет, не имеет, Юнги. Мы оба это знаем. Чонгук недовольно стонет. — Я не хочу снова это слушать. У меня эссе нужно сдать к среде, — он поворачивается к Намджуну, который смотрит в учебник. — Что за черт такое микроэкономика? Это типа... крошечные банки? Чимин фыркает и поднимается, чтобы закричать через стол: — Ага, конечно. Учиться он сюда пришел, предсказуемый ты засранец. Чонгук начинает громко обсуждать какую-то финансовую стратегию, или что-то еще из этого экономического бреда. Чимин пересаживается на стул и поворачивается к Юнги. — В общем, его родители ограничивают, сколько денег ему давать. Так что у него есть базовое пособие, небольшой грант, а остальное он зарабатывает работой в библиотеке. Юнги делает глоток кофе. — Это кажется… — Нелогичным? Ага. Мне повезло, что мои родители оплачивают почти все мое обучение. Но родители Чонгука зарабатывают в два раза больше, чем мои, и все равно заставляют его работать, чтобы он мог поесть и оплачивать жилье. Кстати, жилье с плесенью и крышей, которая вот-вот обвалится. — И еще он был настолько отчаян, что согласился жить с парой. Чимин шлепает Юнги по руке, и немного горячего кофе проливается на кожу. Чимин не извиняется. — Мы, между прочим, сделали это место теплым и любящим домом, если ты хочешь знать. Он решил съехать из дома и откликнулся на наше сомнительное объявление в газете. Мы взяли его под свое крыло. Юнги откидывает голову, и она слегка стукается о стеклянную дверь. Чонгук делает заметки, слушая Намджуна, но его взгляд время от времени проскальзывает к нему. Юнги говорит тише. — Я просто не понимаю. Разве смысл заработка не в том, чтобы дети жили легче? А не чтобы лишать их денег ради каких-то «жизненных уроков» или какого-то другого бреда? — Думаю, они считают, что это форма любви. В каком-то смысле, наверное, так и есть. Хотя, знаешь, расти в среднем классе - это не всегда благословение. — Они так же поступили с Джином, — тихий голос Тэхёна чуть пугает Юнги, хотя тот говорит с набитым круассаном ртом. — Чонгук говорил, что Джину вообще не давали никакого пособия. Родители считали, что это сделало его лучше в управлении финансами и сильнее мотивировало зарабатывать. Поэтому они решили повторить это с Чонгуком. Хотя его отец куда мягче, чем был у Джина. — Джин никогда в этом не признается, но, думаю, ему было сложно, — добавляет Чимин, вставая с места с планом эссе в руках и захватывая два пакета сока и круассаны. — Эй, придурок. Перестань пялиться на Намджуна и поешь что-нибудь, — он ставит их на учебник Чонгука. — Завтракать тоже надо, — говорит он, пнув Чонгука ногой. Потом ложится на живот и начинает писать в полях своего эссе. — Ты в порядке? — тихо спрашивает Тэхён. Юнги кивает. — Да. Я рад, что мы уехали из нашей дыры. В деревне не было никакой надежды. Но я почему-то думал, что у городских детей из среднего класса все будет проще. — У всех свои проблемы. Даже у богатых. Юнги наблюдает, как Чимин вставляет трубочку из сока в нос Чонгука, заставляя его чихнуть. Апельсиновый сок выливается на эссе Чимина, и Намджун начинает что-то кричать о кармическом возмездии, пока Чонгук смеется. — Ненавижу, когда ты говоришь разумные вещи. Тэхён широко улыбается и возвращается к своему плану урока. — Я всегда говорю разумные вещи. Просто ты не всегда слушаешь.

***

Джин балансирует чехол для трубы на подлокотнике дивана и едва успевает поймать его, когда Тэхён с энтузиазмом бросается на подушки дивана. После всего трех репетиций это уже стало частью их рутинной подготовки. Джин пытается разыграться, а Тэхён ходит за ним по гаражу, засыпая вопросами. Юнги облокачивается на морозильник и пытается сосредоточиться на своем блокноте, но вместо этого невольно любуется терпением Джина, который отвечает на нескончаемые вопросы Тэхёна. Тот спрашивает: «а что делает вот эта трубка?», «почему ты издаешь такие звуки, когда дуешь в нее?» и «думаешь, сила в мышцах твоих губ облегчает, эээ, как бы это сказать… «поцелуй сосиски»»? Юнги видит, как вопросы формируются в голове Тэхёна еще до того, как Джин успевает ответить на предыдущий. Но Джин все равно отвечает. Ну, по крайней мере, на большинство из них. Юнги силой заставляет себя опустить взгляд на блокнот с неаккуратным почерком, который растянулся по страницам. — Ты в порядке, чувак? — спрашивает Намджун, вставая рядом и облокачиваясь на морозильник. — Ты выглядишь так, будто тебе больно. — Потому что мне действительно больно, Намджун, — огрызается Юнги. — Я страдающий художник. Намджун наклоняется, чтобы взглянуть на блокнот в руках Юнги, и шепотом читает написанные строки. — О, Юнги… у тебя явно проблемы с вдохновением, да? Тут даже есть стих про голубей. — Ну и что? — Юнги выпрямляется. — Все думают, что голуби - это что-то банальное, но многие виды уже на грани вымирания. Точно так же, как нам продают коммерческую идею любви через цветочников и шоколадные компании, редкие виды любви остаются незамеченными и вымирают. Намджун поднимает бровь. — Серьезно? Юнги вздыхает. — Ладно, я ехал в автобусе и молился о вдохновении, когда один голубь врезался в лобовое стекло, и я такой: «ну ладно, черт с ним, использую это», — он выпускает долгий выдох. — К несчастью, судьба любит шутить, и все породы голубей в порядке. Намджун забирает блокнот из рук Юнги и пролистывает страницы. — Это потому, что у тебя нет жизни. — Вау, спасибо, и тебя туда же. — Нет, я серьезно… ты либо дома, либо на работе. Всё. Юнги стонет. — Ох, а ты что, делаешь что-то особенное? Кроме как сидишь здесь или в тату-студии? — Я катаюсь на велосипеде по парку. Еще я встречаю много людей в тату-студии. На прошлых выходных мы с Чонгуком ездили на пляж, и я там написал пару строчек, — Намджун поднимает блокнот Юнги. — И они в сто раз лучше, чем твои стихи про голубей. Юнги тянется, чтобы выхватить блокнот обратно, тяжело вздыхая. — Боже, этот парень слишком тобой восхищается. Не понимаю почему. Иногда мне кажется, что ты на самом деле старушка, запертая в теле макаронной палочки. Намджун бьет Юнги блокнотом по руке, а затем возвращает его. — Не думаю, что он так уж восхищается мной. Мне кажется, он просто немного потерян и ему нравится быть рядом с кем-то приземленным. У него есть Джин, но, судя по тому, что говорит Кук, Джин странно хаотичен и непредсказуем для человека, который управляет своим отделом в крупной компании. Ты знал, что он устроил вечеринку, из-за которой его сарай сгорел? А он еще и домовладелец, — Намджун хмыкает. — Думаю, он искал более… нейтральную фигуру старшего брата. Юнги не может удержаться от смешка. — Что? — Намджун отступает, обиженно нахмурившись. — Ты не думаешь, что я приземленный? — Нет, ты пугающе приземленный. Иногда мне кажется, что тебя засосет в земное ядро. Я просто говорю… — Юнги откидывается на морозильник. — Ты видишь в нем младшего, каким он не является. Не считай себя его старшим братом, потому что я не думаю, что он тебя так воспринимает. Намджун опускает взгляд, и Юнги представляет, как он обдумывает его слова, анализируя их так же, как всё остальное. Затем Намджун быстро встряхивает головой и наклоняется к тексту в блокноте. — Ого. «Как голубь, натренированный месяцами, мое сердце мчится...», боже, тебе реально нужно вдохновение, да? Намджун специально его провоцирует. Юнги это понимает. Он не хочет сдаваться так просто. Но Юнги также злопамятен и не может не принять вызов. — Да пошел ты, Намджун. Если Пол Маккартни смог написать целую песню про голубей, почему я не могу? И твоя жизнь - это просто гей-рок, рисование цветочных татуировок и твой книжный клуб по четвергам. Не строй из себя кого-то, кто лучше меня. — Зато ты тот, кто набивает эти цветочные татуировки, — Намджун взъерошивает волосы Юнги, и тот пинает его так сильно, что он едва удерживается на ногах. — Мы так не делаем, — говорит Юнги, указывая пальцем на Намджуна, который пытается сохранить равновесие. — Перестань напоминать, что я идеально подхожу для того, чтобы мне трепали волосы. Это подло, мне это не нравится, и я ненавижу тебя. — Нет, не ненавидишь, — говорит Намджун, подходя к холодильнику, возле которого стоит Чонгук, погруженный в свои мысли. Когда Намджун открывает дверь, Чонгук чуть не падает, а затем берет у него пиво. — Боже, жить было бы намного проще, если бы ненавидел, — бормочет Юнги себе под нос, глядя в блокнот. Намджун прав: даже помимо строчек про голубей, написанные строки кажутся вымученными. Очевидно, что они исходят не из вдохновения, а из необходимости. Он пристально смотрит на строки, будто они чудесным образом перестанут быть дерьмовыми, но громкий смех Джина привлекает его внимание. Юнги стонет. Джин смеется громко в любом случае, но в маленьком гараже этот смех звучит оглушительно. Судя по широкой улыбке на лице Тэхёна, именно он был причиной такого смеха. Юнги снова пытается сосредоточиться на блокноте, но его внимание все равно приковано к разговору Джина и Тэхёна. — Я знаю, название реально дурацкое. Но это техника, которая часто используется, особенно в джазе. Я вообще-то выучил её на летнем музыкальном семинаре, когда был подростком - один из других трубачей научил меня, как это делать. Юнги замирает. Слова Джина звучат до боли знакомо, хотя тот на самом деле ничего особенного не сказал. Тот всплеск злости, который Юнги чувствует в груди каждый раз, когда видит Джина, снова возвращается, на этот раз чуть настойчивее, чем обычно. — На самом деле, именно этот семинар заставил меня захотеть заниматься музыкой всерьёз, — Джин запрокидывает голову. — Я раньше ненавидел уроки музыки. Теорию не переваривал, всегда тянуло к живому исполнению. А когда ты находишься среди детей, которые горят этим так же, как и ты, это совершенно другое. Он проходил в театре в центре города, но туда приезжали ребята из всех окрестных городков, даже из деревень… С тех пор как две недели назад Джин зашёл в их гараж вместе с Чонгуком, в желудке Юнги засел комок злости, который не двигался с места. Он заставил себя держать его под контролем, не давая взорваться без причины. Но сейчас, когда всё начинает складываться, он даёт этому чувству свободу. Внутри что-то вспыхивает, и он резко отталкивается от морозильника. Его блокнот с глухим звуком падает на бетонный пол. — Ты - абсолютный ублюдок! Голос Юнги звучит громко и отскакивает от стен гаража. Остальные парни замирают, наблюдая, как он шагает в сторону Джина. Джин оборачивается с широко раскрытыми глазами. — Что я сделал? Юнги тянется, чтобы схватить его за воротник рубашки, но в последний момент сдерживает эту волну гнева. Вместо этого он тычет в Джина пальцем. — Неудивительно, что мне хотелось разбить твоё тупое лицо каждый раз, когда я тебя видел. — Что? — Джин выглядит оскорблённым. — Ты хотел меня ударить? — Ага, не буду врать, он говорит об этом с самого первого дня знакомства, — решает добавить Намджун. Юнги бросает на него убийственный взгляд, прежде чем снова повернуться к Джину. — По сути, да. Каждый день последние две недели. Но я не делал этого, потому что не знал, почему, а я всё-таки достаточно разумен, чтобы не бить людей без причины. — Вау, как галантно, — Джин смотрит прямо на его палец. Юнги делает шаг вперёд, и теперь его палец почти касается носа Джина. Джин отшатывается назад и упирается в подлокотник дивана. — Но теперь я знаю почему. Обычно Юнги старается, чтобы его голос не выдавал злость. Но сейчас он чувствует облегчение, позволяя ей вырваться наружу. Даже испытывает странное удовлетворение, когда замечает, как его слюна попадает Джину на лицо. — Я был на том семинаре. Джин смотрит то на Юнги, то на его палец, потом отмахивается от него. — Но это был семинар по классической музыке… насколько я помню, там не было басистов. — Нет, басистов там действительно не было. Джин хмурит брови. — Тогда… как? Юнги почти видит, как в голове Джина что-то щёлкает, напряжение исчезает, и его глаза распахиваются. — Ты был пианистом. Юнги щёлкает пальцами. — Вот именно. — Ох, блять. Ох, ахуеть не встать. Ты был тем самым пианистом. В голосе Джина слышится паника. Он смотрит на Юнги, пытаясь сопоставить воспоминания с человеком, стоящим перед ним. — Окей, круто, мы выяснили, что ты был пианистом. А теперь кто-нибудь объяснит, какого хрена вообще происходит? Раздражённый тон Намджуна заставляет Юнги обернуться. Он вдруг осознаёт, что они не одни. Намджун и Чонгук всё ещё стоят у холодильника, но теперь смотрят на них, их пиво остаётся нетронутым. Намджун стоит, скрестив руки, и смотрит прямо на Юнги. Чонгук по-прежнему прислоняется к холодильнику, но лицо у него пустое - та же маска, что появляется, когда он пытается рассчитать процентную ставку по экономике. Тэхён, должно быть, отодвинулся во время крика Юнги и теперь прижат к гаражной двери. — Подожди… нет… — Чонгук переводит взгляд с Юнги на Джина, и его глаза расширяются. — Охренеть, так Юнги был тем самым парнем с плеером?! Взгляд, который Юнги бросает Чонгуку, должно быть, наполнен куда большим презрением, чем он рассчитывал, потому что Чонгук заметно дёргается. Просто… это слишком - слышать, как его переживания сводятся к «парню с плеером». И осознание, что Джин когда-то рассказывал об этом брату. Юнги снова смотрит на Джина, но его лицо невозможно прочитать. Только сжатая челюсть выдаёт хоть какие-то эмоции. — Что случилось? — раздаётся осторожный голос Тэхёна от двери, как будто он боится спровоцировать новую вспышку гнева. Юнги знает, что должен объяснить. Он не боится, что парни узнают, и уж точно его не волнуют чувства Джина. Но под слоем злости внутри него шевелится тревога. Как бабочка, застрявшая в клетке рёбер. Страх, что он расскажет, как всё было, а Джин скажет, что помнит иначе. Что событие, которое так сильно повлияло на Юнги, в глазах другого человека выглядело совершенно по-другому. Поэтому он просто говорит: — Джин, почему бы тебе не рассказать? Джин смотрит на него с широко раскрытыми глазами, несколько раз моргает. — Эм… — он делает глубокий вдох и выпрямляется. В его голосе уже не слышно прежней неуверенности. — Оказывается, мы с Юнги были на одном летнем музыкальном лагере в городе… должно быть, в восемьдесят шестом. Он оглядывается на остальных, все слушают его, не отрывая глаз. Он сглатывает. — После семинара на третий день двое других трубачей уговорили меня… проследить за Юнги до автобусной остановки. Ну… намерения у нас были не самые добрые. Мы… ну, у нас был разговор, и он прошёл не очень. Юнги только смотрит на него. Это очень упрощённое описание. Но, по крайней мере, оно подтверждает, что Юнги ничего не выдумал. Но слышать, как всё это сжимается в пару предложений, заставляет злость снова подниматься на поверхность. Мысли, которые он не хочет воплощать в действия, наполняют голову, кулаки сжимаются сами собой. Он слишком хорошо знает это чувство. Он не может позволить ему снова взять верх. — Я пойду прогуляюсь. Джин моргает, смотрит на его разжимающиеся кулаки, затем снова встречается с ним взглядом. — Ты… что? Юнги резко кивает. — Да. Пойду. Он знает, что ему следовало бы зайти в дом, взять ключи и куртку, но он вроде чувствует в одном кармане кошелёк, а в другом кассетный плеер, и этого ему хватает. Поэтому он резко поднимает гаражную дверь, заставляя Тэхёна отшатнуться, и выходит на улицу. Он не останавливается, даже когда слышит, как его имя выкрикивают вслед.

***

Это точно май. Обычно солнце к этому времени уже заходит, но сейчас последние его лучи продолжают согревать Юнги, несмотря на то, что уже ночь, а он накинул на себя фланелевую рубашку вместо куртки. Он делает глубокий вдох, и его ноздри пощипывает от пыльцы в воздухе. Обычно, сидя на своей любимой скамейке у реки, он включает музыку на полную громкость, чтобы заглушить мысли. Но сегодня он оставил наушники висеть у себя на шее. Лёгкая музыка смешивается с разговорами прохожих и плеском воды о берег, на который он обычно не обращает внимания. — Можно присесть? Голос вырывает Юнги из его грёз. Он оборачивается и видит, что за его спиной стоит Джин. Юнги снова смотрит на реку и глубже вжимается в дерево, которое отзывается на его вес скрипом, промокшее от многих лет под дождём. — Нет. — Ну, это общественное место, так что, с юридической точки зрения, ты не можешь мне запретить, — Джин обходит скамейку и садится. — Я просто спросил, потому что я джентльмен. Юнги отодвигается ближе к подлокотнику, оставляя между ними зазор. Нажимает паузу на плёнке. — Как ты меня нашёл? Я ушёл часа три назад. — Ну, — Джин смотрит на часы. — На самом деле прошло полчаса. А Намджун сказал, что ты, скорее всего, будешь здесь. И что лучше подождать немного, если я не хочу, чтобы моё тело оказалось в реке. — Это ещё можно устроить. Юнги вытаскивает зажигалку из кармана и начинает крутить её в пальцах. Он уже выкурил несколько сигарет, но сейчас ему просто нужно хоть что-то, что отвлечёт его от разговора, который неизбежно состоится. Джин никак не реагирует на угрозу. Только говорит: — Я хотел извиниться. — Всё нормально. — О, мы оба знаем, что то, что я сделал, было совсем не «нормально». Но я хотел извиниться по-настоящему. Без твоих друзей и моего младшего брата в качестве зрителей. Юнги ничего не отвечает. Просто смотрит, как вдоль реки начинают загораться уличные фонари, отражаясь в мутной воде. Это вообще-то его любимый момент летних вечеров, но из-за присутствия Джина он чуть было его не пропустил. — Я… — Джин замолкает. Юнги слышит, как он сглатывает, прежде чем продолжить. — Очень легко было бы сказать «ну, мне было пятнадцать, я не понимал, что делаю», но я постараюсь этого избежать. В моей голове и в моей жизни тогда происходило многое, легко поддаться влиянию сверстников, но это не имеет значения. Независимо от того, что я думал и что со мной происходило, ты был жертвой. И важно то, как это видел ты. Юнги чуть кивает. — Не ожидал, что такой буржуазный засранец, как ты, скажет что-то подобное. Так что спасибо, наверное. Он смотрит на реку, наблюдая за велосипедистами, что едут вдоль набережной, и за утками, качающимися на течении. Здесь река не такая глубокая, чтобы по ней ходили лодки, но чуть дальше пришвартовано несколько плавучих домов. — Твой друг… — Юнги бросает взгляд на Джина, а затем снова переводит его на пару, смеющуюся, пока они прогуливаются вдоль берега. — Твой друг сказал мне, что сразу видно, что я самоучка. Что единственное, что он слышал - это мои неправильные аккорды под целым оркестром. Что мне лучше бросить это дело и оказать всем услугу. Что если бы мои родители меня любили, то отправили бы на «настоящие, блять, уроки» вместо того, чтобы позволять мне вот так лупить по клавишам. — Я, э… точно не помню, что он сказал. Но… да, звучит похоже на то, что я помню, — Юнги не смотрит на Джина, но слышит короткий смешок, больше похожий на выдох. — Если тебе станет легче, он был отвратительным музыкантом. Думал, что он - дар Божий, так что всегда поднимал партию на октаву выше, но каждый раз лажал. Юнги морщится от всплывшего воспоминания. — Боже, это было ужасно. Будто его труба кричала от того, что приходится находиться так близко к его вонючему рту. — Насколько я помню, ты был довольно хорош, — голос Джина звучит ниже, когда он говорит не в компании. Обычно он разговаривает так, будто стоит на сцене: чётко, отчётливо, с хорошей дикцией. Но сейчас, когда его лицо озаряют золотые лучи уходящего солнца, кажется, будто он выключил микрофон. — Было видно, что ты не занимался формально, но, честно говоря, это придавало твоей игре оттенок и музыкальность, которых не хватало другим. Уроки музыки - это как уроки математики. Формулы, теории, куча расчётов, чтобы всё сложилось. Но ты нарушал правила. И мне это нравилось. Судя по всему, ты до сих пор так играешь. Юнги молчит. Музыка из одного из ресторанов вниз по течению доносится до них. Она ненавязчива, призвана быть фоном для бесед за ужином и звона вилок о тарелки, но он всё равно хочет её услышать. Поздней ночью он любит это место больше - когда везде играет музыка, и все жанры перемешиваются. Но Джин испортил этот момент. Теперь ему просто хочется, чтобы эта ночь скорее закончилась. — Знаешь, из всех, кто мог меня тогда ранить, сильнее всех это сделал ты. Джин тяжело выдыхает и опускает локти на колени. — Это… меня не удивляет. Наверное, это одна из худших вещей, что я когда-либо сделал кому-то. Юнги пожимает плечами, хотя Джин всё ещё смотрит вниз. — Если тебе станет легче, это не самая худшая вещь, которую со мной делали. Наверное, будет и похуже, — он ковыряет мох на скамейке. — Но… это выделяется, когда я вспоминаю детство. — У меня тоже. Просто… по другим причинам. Тучи начинают накрывать алое и оранжевое небо, превращая свет в более холодный, синий оттенок. Юнги сильнее натягивает рубашку, спасаясь от внезапного холода. Джин наблюдает за ним и начинает снимать пиджак. Юнги одаряет его убийственным взглядом, и Джин просто прячет руки в карманы. — Тэхён когда-нибудь рассказывал тебе про нашу деревню? Джин качает головой. — Не особо. — Его родители держали ферму в нескольких улицах от нас. Дыра ещё та. Бедность, нищета, ничего примечательного. Так что я записывался на все музыкальные поездки, лишь бы выбраться оттуда хоть ненадолго. А когда был там, музыка была моим убежищем. Делил комнату с братом, так что бумбокс был не вариант. Копил деньги и купил себе Уокмен у одного пацана из школы. Джин закрывает лицо рукой. — Блять. — Ага. Юнги смотрит на подростков через реку, которые пытаются скользнуть на скейтбордах по перилам лестницы. Кажется, их не волнует, что они могут упасть в воду. Тлеют украденные сигареты, огоньки зажигалок вспыхивают в темноте. Юнги щёлкает своей. Включает. Выключает. — Я не хотел его разбивать, — говорит Джин, глядя на огонь. — Хотел просто посмотреть, что ты слушаешь. Правда, признаю, чтобы потом посмеяться. Но провод зацепился, и… Юнги гасит пламя. — И моя единственная роскошь разбилась, — он закрывает глаза, запрокидывает голову, вжимаясь шеей в спинку скамейки. — Я после этого бросил фортепиано. — Подожди, это из-за этого ты перестал играть? Юнги кивает, опираясь затылком о спинку скамейки, как на точку опоры. — Да. После того как я ушёл на третий день из пятидневного воркшопа, мои родители перестали оплачивать занятия. И, честно говоря… — он открывает глаза и поднимает голову. — Я подумал: «если такие люди занимаются классической музыкой, то мне она не нужна». Так что я бросил. Хотя мне всегда больше нравился рок. Я начал проводить время с Тэхёном как раз тогда, когда он начал учиться играть на гитаре, а в его группе бас-гитара была нужнее, чем клавиши. — Ты нашёл своё место. — Да. Спустя пару лет я познакомился с Джуном через общих друзей, мы стали соседями по квартире и основали Bulletproof Boys. Музыка всё ещё остаётся частью моей жизни, но теперь она просто… принадлежит другому миру, наверное. Вдалеке раздаётся звук тумана, и оба инстинктивно поворачивают головы на шум, хотя логически понимают, что источник далеко. Когда они оба сидят прямо, Джину легче повернуться к Юнги, а тому, в свою очередь, сложнее отвести взгляд. — Я много раз в голове прокручивал, что сказал бы тому парню, если бы снова его увидел. На следующий день у меня было заготовлено целое извинение, но ты не вернулся. Сейчас я уже не помню ни единого слова из той речи, но знай - мне искренне жаль. Это преследовало меня много лет. Я даже рассказывал об этом Чонгуку. Просто… — он проводит рукой по волосам. — Прости. Мне очень жаль. — Думаю, твоё извинение нужно скорее тебе, чем мне. Юнги ожидал, что Джин начнёт спорить, но тот просто говорит: — Возможно. Наверное, ты прав. Юнги упирается руками в колени и встаёт. Подул лёгкий ветер. — Да, ты уронил плеер случайно, но ты сознательно пошёл за мной на автобусную остановку, позволил своим дружкам говорить то, что они говорили, и смеялся, когда моя единственная радость разбилась. Так что не жди, что я просто так приму твоё извинение только потому, что ты случайно появился у меня в гараже спустя десять лет. Он собирается уйти, но, проходя мимо скамейки, оборачивается. — Это был Loaded, если тебе интересно. Джин хмурится. — Что было загружено? — Кассета, которую я слушал. Loaded группы The Velvet Underground. — А, — говорит Джин и опускает взгляд на ромашки, растущие у ножек скамьи. — И, э… спасибо, что извинился. Не думаю, что твои «друзья» сделали бы то же самое. Джин опирается рукой на спинку скамейки и чуть улыбается, хотя не смотрит на Юнги. — Они мне никогда не были друзьями… но да. Нет. Не думаю, что извинились бы. На этот раз Юнги действительно уходит - в сторону сомнительного района, где находится его дом. Он снимает наушники с шеи, надевает их, нажимает «play» и позволяет голосу Лу Рида проникнуть в уши и в кровь. Одна из тех вещей, о которых не говорят взрослым: когда вырастешь, ты сможешь позволить себе те радости, которых у тебя не было в детстве.

***

Несколько дней спустя Юнги просыпается и инстинктивно прижимается к теплу, прижатому к его спине. Слышит дождь за окном и расслабляется в чужих объятиях. Чувствует, как рука с приятным теплом, которое ассоциируется у него с толстыми одеялами и долгим сном, обвивает его талию. Он довольно мурлычет и тянется к прикосновению. — Доброе утро, Юнги, — раздаётся шёпот у него в ухе. И Юнги просыпается во второй раз. — Какого хрена, Тэхён?! — Юнги скидывает с себя тело, и Тэхён со стуком падает на пол. — Почему ты в моей кровати?! — Намджун хочет пойти позавтракать и сказал разбудить тебя. Юнги натягивает одеяло на грудь, как героиня фильма, которую только что застукали с любовником. — Ты не мог просто постучать в дверь или аккуратно потрясти меня, как нормальный человек? Тэхён поднимается и смахивает ворсинки с подола своей юбки. — Мог бы. Но ты выглядел таким… тёплым. И вообще, кто не любит обниматься? — Эти объятия были несанкционированными! Обычная улыбка Тэхёна на секунду гаснет. — Чёрт, прости, я не хотел... — Ладно, они были санкционированными и очень приятными. Но с каких это пор мы «завтракаем»? И куда мы вообще идём? Они заходят в Везерспунс и первое, что слышит Юнги - это встревоженные крики Чонгука. За секунду включается защитный инстинкт (который его самого раздражает), и он несётся на звук. Однако он резко останавливается, увидев, что лицо Чонгука сморщено от смеха, а он сам безуспешно пытается вырваться из захвата Джина. Джин не в костюме. Почему это привлекает внимание больше, чем попытки Чонгука высвободиться, Юнги не знает. Но вместо накрахмаленной белой рубашки на нём мягкий, слишком большой свитер нежно-розового цвета. Пока Чонгук извивается, Юнги машинально опускает взгляд и замечает крупный разрез на бедре его рваных джинсов. На нём вообще есть нижнее бельё? Наверное, если бы было, то его можно было бы увидеть через дырку… и почему кое-что ещё не видно? — О, вы всё-таки пришли! — говорит Джин, и Юнги заставляет себя посмотреть ему в лицо, а не искать глазами член. Джин отпускает Чонгука, который тут же прячется за спину Намджуна. — Простите, что так внезапно, просто мне хотелось с вами пообщаться за пределами репетиций, а по вечерам я обычно занят. — Погоди, это была твоя идея? — Юнги с тоской смотрит на выход. — Да, извини, — смущённо говорит Намджун, почесав затылок. — Джин хотел собраться всем вместе, но мы знали, что ты откажешься. — Надеюсь, ты не против, — мягко добавляет Джин. — О, да, конечно, — саркастично отвечает Юнги. — Всего-то восемь утра в мой единственный выходной за неделю, и вы притащили меня обратно на моё место работы. Это абсолютно нормально. Джин жестом предлагает Юнги занять место за столом, и на его лице играет улыбка, значение которой Юнги пока не может понять. — Рад, что ты такой сговорчивый. — Это всего лишь маленький бар, и зрителей будет немного, но концерт есть концерт. И это хорошее место, чтобы протестировать новый формат, — Намджун делает глоток апельсинового сока и откидывается на спинку стула. Его глаза опухшие, под ними темные круги. Юнги нарушил свои собственные правила и посмотрел на часы, когда услышал, что Намджун всё еще не спит, напевая и бормоча текст песен, которых Юнги раньше не слышал. — О, круто, Джуни! Я так скучал по выступлениям с тех пор, как... — Тэхён замолкает, вспомнив последний концерт. Он смотрит на стол. — С тех пор, как мы потеряли бедняжку Мередит. — Подождите… кто-то умер? — лицо Джина становится серьезным. — Мне так жаль вашу утрату. Смерть очень тяжело принять. Чимин фыркает и хлопает Тэхёна по бедру, которое, как оказывается, сегодня покрыто сетчатыми колготками. — Нет, просто Юнги разбил свою бас-гитару об усилитель и у него ужасный вкус на имена. Юнги слышит, как Джин сдерживает смешок рядом с ним, и бросает на него гневный взгляд. — Так ты всё-таки готов сыграть на концерте, Сокджин, или вдруг очень-очень печально не можешь прийти? Я был бы так разочарован. Прежде чем Джин успевает ответить, Намджун наклоняется через стол. — Несмотря на то, что Юнги ведёт себя как засранец, ты правда сможешь выступить? Выступление довольно скоро. — Да, конечно. Думаю, мы справимся, — его ответ звучит поспешно и отстраненно, а глаза мечутся по залу. Юнги прослеживает его взгляд к Айрин, которая ловко балансирует с двумя подносами, полными вафель. Для такого раннего утра слишком много мороженого, думает Юнги, наблюдая, как оно начинает таять в решётках вафель. Если он поест до обеда, его точно стошнит. Но Джин тянется за тарелками ещё до того, как Айрин успевает поставить их на стол. — Я принесла вам… о, ну ладно, — говорит Айрин, наблюдая, как Джин распределяет еду между остальными, складывая перед собой три тарелки. Она слегка улыбается - почти так же, как улыбается тем клиентам, которые её бесят. — Ты, должно быть, Джин. Юнги про тебя говорил. Юнги бросает на неё убийственный взгляд, но Айрин только наклоняет голову, сохраняя свою приторную улыбку. Это, видимо, наказание за те шоты виски, которые он выпил на смене. — Ладно, не буду вам мешать. Приятного завтрака. Рада познакомиться, Джин, — Джин улыбается в ответ, но его глаза снова возвращаются к вафлям. Айрин понимает намёк и уходит, бросив воздушный поцелуй Юнги, который тут же решает лишить её бесплатного обеда завтра. — Подожди, недавно ты ещё сомневался в качестве еды... — Чонгук придвигается ближе к столу. — А сейчас ты это дерьмо в себя за обе щеки запихиваешь. — Следи за языком, болван, — Джин аккуратно расставляет тарелки перед собой. — Но да, ты прав. Поскольку я спал, то ничего не ел уже часов девять, а когда пойду на работу, мне ещё четыре часа ждать обеда. Нужно максимально заполнить себя вафлями, чтобы пережить это утро, а здесь дёшево. Количество важнее качества, тупица. — О… ладно… — это всё, что может выдавить из себя Намджун, наблюдая, как Джин откусывает кусок вафли, даже не разрезая её. Просто тянет в рот с каждым укусом. Юнги в ужасе наблюдает за этим зрелищем. Джин без пиджака - это совершенно другой человек. Его отвлекает появление Хосока. — Эй, ребят, простите, что не отвечал на звонки. Сосед по комнате использовал модем, чтобы дрочить на пиксельные сиськи, — Хосок переводит взгляд на Джина, который замер с куском вафли во рту. Капля растаявшего мороженого стекает вниз. — О, привет, Джин. Я много о тебе слышал, но, кажется, мы ещё не встречались официально. Я Чон Хосок. Музыкальный техник, менеджер Везерспунс, импульсный контроль Юнги, — Хосок протягивает руку, и Джин пожимает её. Большая капля мороженого падает на стол. — Эм, а что у тебя на футболке? — Чимин с сомнением указывает на текст, напечатанный на ткани под потёртой кожаной курткой. Хосок смотрит вниз и натягивает футболку, чтобы все могли прочитать. — Эм… «Шум для парней». — Эту часть я вижу. Меня больше интересует мелкий текст снизу... — Чимин наклоняется ближе, чтобы рассмотреть. — Там что, написано «эрекция»? — Хосок, это даже для тебя слишком гейско, — Тэхён смотрит на него с приоткрытым ртом. Юнги не уверен, это удивление или... восхищение. — Подожди, ты гей? — спрашивает Джин, доедая вафлю. Его губы испачканы мороженым и шоколадным сиропом. Вокруг стола воцаряется тишина. Только Тэхён начинает смеяться, но вскоре замолкает, осознав, что на лице Джина нет ни капли шутки. — Ты серьёзно? — говорит Юнги. Все тут же поворачиваются к нему. Именно в этот момент он осознаёт, что не сказал ни слова с тех пор, как сел за стол. Он старается не съёживаться под их взглядами. — О, Джин… — Намджун смотрит на него с сочувствием. — Мы думали, Чонгук сказал тебе перед тем, как ты присоединился. Фишка нашей группы в том, что мы все квиры. Джин моргает. — Нет… нет, Чонгук никогда… — он смотрит на Чонгука, который съёжился и начинает нарезать вафли на крошечные кусочки. — Чонгук никогда мне об этом не говорил. — Если это проблема, — Намджун говорит спокойно, но твёрдо. — Ты можешь уйти. — Что? Нет! Боже, на дворе не 60-е. Мне абсолютно всё равно. Просто… не думал об этом. Хосок садится рядом с Джином. — Серьёзно, не парься. Я однажды напился и поцеловался с Намджуном в баре, а какой-то чувак сказал, чтобы я вернулся к своей девушке, и указал на Тэхёна. Тэхён накручивает на палец прядь волос и ухмыляется. — Я был самой горячей девушкой в том баре, если что. — Так вы... — Джин указывает пальцем между Хосоком и Намджуном. — Вы пара? Они заливаются смехом. — О, боже, нет. Просто в этом городе восемь открытых геев, и пятеро из них сидят за этим столом. — Ладно, можем поговорить о музыке? — внезапно встревает Чонгук. — Да… — Намджун трёт висок. — У нас три песни в сет-листе. Это немного, но достаточно, чтобы попробовать новый формат. Юнги, ты поможешь Джину? — Единственный гей-бар закрыли, — голос Юнги звучит неожиданно громко, даже для него самого. — Что? — Джин смотрит на него. — Да, в прошлом году. Этот город вроде бы большой, но ЛГБТ-сцена здесь почти отсутствует. Этот бар был её центром, но его прикрыли. Официально из-за жалоб на шум, но это чушь. Последние годы были тяжёлыми. Особенно для парней. Тяжёлая тишина. — Поэтому мы решили создать открытую квир-группу. Чтобы сделать искусство доступным, раз уж ночная жизнь оказалась «неприемлемой» для гетеро. Юнги наклоняется над тарелкой. — Я, блять, ненавижу завтраки, — бормочет он. — Тебе не нужно оправдываться, Юнги, — рука Джина нависает над рукой, в которой Юнги сжимает вилку. Джин кладет ее на стол. — Это, блин, очень круто. Если честно, это только сильнее заставляет меня хотеть играть с вами. За последние десять лет Юнги многое сделал. Работал над собой и над жизнью, которую начинал ненавидеть. Уехал из паршивой деревни в чуть менее паршивый город, купил бас-гитару у отца Тэхёна, к которой привязался как к собственной, покрыл себя пирсингом и татуировками, змеящимися по его рукам и бокам. После музыкального воркшопа в 1986-м в голове Юнги Джин так и остался пятнадцатилетним парнем из среднего класса, который сломал его плеер и заставил пересмотреть себя и понять, что нужно сделать, чтобы стать тем, кем он хочет быть. Но теперь Юнги вынужден признать, что Джин продолжал существовать и проживать свою жизнь отдельно от него. У него были свои вехи и уроки, и, скорее всего, они сильно отличались от тех, что пережил Юнги. Джин больше не пятнадцатилетний мальчишка. Как и сам Юнги. Юнги трёт затылок и улыбается, хоть и не смотрит на Джина. — Спасибо. Я ценю это. Юнги чувствует, как Джин мягко улыбается ему в ответ, а затем снова переключает внимание на свои вафли. — Мне очень жаль, и, наверное, это неуместно, учитывая, насколько серьёзный у нас сейчас разговор, — Джин бросает быстрый взгляд на остальных, а затем снова смотрит на свои тарелки. — Но у меня осталось 27 минут до работы и три вафли, которые я должен уничтожить за это время. Намджун слегка кивает. — Давай. Не хотелось бы, чтобы ты остался голодным. — Слава Богу, — бормочет Джин, полностью забрасывая приборы и просто откусывая огромный кусок вафли прямо ртом. Хосок наблюдает за ним с приоткрытым ртом, его глаза сияют от веселья. — Я в туалет, — тихо говорит Юнги, выскальзывая из-за стола. Когда он проходит мимо, чья-то рука обхватывает его запястье – это Хосок, который притягивает его ближе, так что губы оказываются у самого уха Юнги, хотя сам Хосок продолжает смотреть на Джина. — Ладно, теперь я понимаю, почему ты так без ума от него. — Я не без ума от него, — бормочет Юнги. — Ой, да заткнись. Он произведение искусства. Он только что проглотил вафлю за тридцать секунд, но при этом умудряется выглядеть горячо, так что ты не испытываешь отвращения, а наоборот, впечатлён. Юнги вырывает руку и хмурится, глядя на Хосока. Но звук, похожий на приглушённый всхлип, заставляет его снова взглянуть на Джина. Тот, кажется, не замечает постороннего внимания – слишком увлечён едой. Теперь он использует приборы, но режет вафлю в спешке, его глаза широко распахнуты, а щёки раздуваются с каждым новым куском. Капля растаявшего мороженого падает на тарелку, и Джин стирает её указательным пальцем, а затем облизывает его. Что-то внутри Юнги болезненно сжимается, и ему это жутко не нравится. Он резко отгоняет все мысли и поворачивается к Хосоку, готовый возразить. Но тот кладёт руку ему на щёку и притягивает ближе. — Юнги, дорогой, даже не старайся. — он проводит большим пальцем по скуле Юнги. — Я гарантирую, что всё, что ты сейчас скажешь, только больше выдаст тебя с потрохами.