Недолюбовь

1976 12.09 Город жил своей привычной, громогласной жизнью. По улицам неутомимо двигались трамваи, их рельсы звенели на стыках, заглушая редкие гудки "Волг" и "Москвичей". Из репродукторов на столбах доносились бодрые марши, отчеты о трудовых победах и призывы к светлому будущему. Громкие фамилии генеральных секретарей, лозунги о дружбе народов и торжестве коммунизма висели над головами прохожих огромными красными полотнищами, отбрасывая суровые тени на серые фасады домов. Каждый кирпич, казалось, дышал коллективизмом и общей идеей. Но за плотно зашторенными окнами одной из таких панельных многоэтажек, в крошечной комнате, где запах старых книг смешивался с едва уловимым ароматом чая, мир сжимался до размеров двух сердец. Здесь не было громких речей, только приглушенный, далекий гул города, ставший фоном для шепота и безмолвия. В тусклом свете настольной лампы, отбрасывавшей желтоватые пятна на пожелтевшие обои, они сидели рядом на продавленном диване. Их пальцы несмело сплелись, словно два побега, ищущие опоры в темноте. Тепло чужой ладони было одновременно невыносимо обжигающим и до дрожи родным. Миша более решительный, осторожно наклонился. Их губы встретились в коротком, робком касании - невесомом, как полет пылинки в луче света, и таким же хрупким. В тот же миг, едва их дыхание смешалось, они отпрянули друг от друга, словно обожглись. На лицах обоих вспыхнул жгучий румянец - смесь смущения, стыда и непонимания, откуда взялась эта необъяснимая, запретная тяга. Витя поспешно отвел взгляд, его плечи ссутулились, словно он пытался сжаться, стать невидимым. Он чувствовал, как невидимые стены общественного порицания обрушиваются на него даже здесь, в этой тихой, личной крепости.Миша , ощутив эту отстраненность, немедленно двинулся ближе. Его рука скользнула по спине возлюбленного, обнимая его, прижимая к себе. Он уткнулся подбородком в его макушку, вдыхая знакомый, успокаивающий запах волос. Учеба в школе была для них полем постоянной битвы - с собой, с обществом, с собственным страхом.Осень 10 класса , где в коридорах, на уроках, в столовой они были просто товарищами, друзьями, не более того. Никаких прикосновений, никаких взглядов, задерживающихся дольше положенного. Руки, которые ночью сплетались под одеялом, днем не могли даже случайно коснуться друг друга на столе. Каждый день был актом выживания в маскировке. Открытые, жизнерадостные лица для всех, скрывающие за собой вечное напряжение. Страх преследования, страх позора, страх разоблачения висел в воздухе тяжелой, невидимой пеленой. Каждое слово, сказанное с неосторожной интонацией, каждый чуть более долгий взгляд казался предвестником катастрофы. Внутри каждого из них жила внутренняя гомофобия - эхо десятилетий пропаганды и полного отсутствия какой-либо информации о таких, как они. Они знали, что их чувства - это «ненормально», «отклонение», но сердце отказывалось это принять. Витя часто чувствовал себя чужим, не вписывающимся в стройные ряды счастливых строителей коммунизма. Его тревога была почти физической, сжимала грудь. Миша был чуть смелее, чуть оптимистичнее, но и его взгляд часто выдавал усталость от этой постоянной игры. И все же, сильнее этих ощущений, сильнее страха, тревоги и внутренней борьбы было одно всепоглощающее чувство - их любовь друг к другу. Оно было их тайным языком, их убежищем, их единственной истиной. Она проявлялась в украденных мгновениях, в мимолетном касании коленей под столом, когда никто не видит; в понимающем взгляде через головы десятков людей; в тихом, нежном шепоте в глубине ночи, когда город наконец засыпал и переставал судить. Эта любовь была их тихой, личной революцией, единственной свободой, которую они могли себе позволить в мире, где для них не было места. И ради нее они были готовы на всё. ... День на учебе выдался особенно долгим и утомительным. Не столько из-за объема или сложности , сколько из-за постоянного, изматывающего напряжения. Коридоры были шумными, полными смеха, громких разговоров и общих планов на будущее, где для таких, как они, не было места. Они словно два отчаянных разведчика, пробирались сквозь толпу, стараясь не выдать ни единым жестом, ни единым взглядом то, что связывало их сильнее всех этих лозунгов о дружбе и братстве. Обратная дорога домой была не менее напряженной. Они шли рядом, но как будто разделенные невидимой стеной. Город шумел, давил, заставлял их быть частью общего потока, но их мысли были далеко, в той хрупкой реальности, которую они создавали лишь для себя. Они не смели смотреть друг на друга, боясь, что случайный, слишком долгий взгляд может быть прочитан, истолкован, замечен. Каждый шаг был выверен, каждый жест – обдуман. Наконец, после бесконечной череды улиц, автобусных остановок и перекрестков, они оказались у двери Мишиной квартиры , чья мать почти никогда не бывала дома , поэтому там они могли позволить себе больше вольностей , чем под строим взором Витиных родителей . Ключ в замке щелкнул так громко, что оба вздрогнули. Оказавшись внутри, они не произнесли ни слова, просто прошли в комнату , как будто по инерции, следуя уже устоявшемуся ритуалу. Первым делом Миша подошел к окну и задернул плотные, старые шторы. Они были тяжелыми, темно-синего цвета, и мгновенно поглотили остатки уличного света, погрузив комнату в полумрак. Единственным источником освещения стал маленький, настольный ламповый светильник, стоящий на тумбочке. Его тусклый, желтоватый свет создавал уютную, интимную атмосферу, словно маленький островок тепла посреди этого безразличного мира. Они встали друг напротив друга, разделенные всего несколькими шагами. Секунда, две… В этот момент время, казалось, остановилось. В глазах Миши читалась усталость, но и что-то еще - нежность, тоска, глубокое, невысказанное чувство. Он смотрел на Витю с такой же смесью эмоций, его губы едва заметно дрожали. И тогда, словно по команде, словно освобождаясь от долгого заточения, они бросились друг к другу. Их объятия были не просто объятиями - они были голодными, изголодавшимися по прикосновениям, по тактильности, которой так не хватало в их повседневной жизни. Они льнули друг к другу, прижимаясь всем телом, словно пытаясь раствориться один в другом, восполнить весь тот дефицит близости, который преследовал их весь день. Губы Миши нашли губы возлюбленного , и на этот раз поцелуй был другим - глубоким, страстным, полным нежности и долгого ожидания. Это был поцелуй, в котором не было страха, не было стыда, только чистое, безграничное чувство. Они ласкали друг друга, осторожно, но с возрастающей уверенностью, словно заново открывая для себя каждую линию, каждый изгиб. Пальцы скользили по волосам, затем по шее, спускаясь ниже, вызывая трепет и легкую дрожь. Витя отвечал тем же, его руки, поначалу робкие, становились смелее, обнимая талию, притягивая его еще ближе, словно они боялись, что любой, кто пройдется мимо, может развеять эту хрупкую, драгоценную близость. В тишине комнаты, освещенной лишь тусклым светом лампы, их дыхание смешивалось, их сердца бились в унисон, заглушая даже приглушенный гул далекого города. Здесь, в этом маленьком убежище, они могли позволить себе быть собой, даже если это было всего лишь на короткое, драгоценное время. ... ТИК. Секундная стрелка неумолимо отсчитывала время на кухонных часах. Витя , уже у себя дома , в полном одиночестве сидел за столом, пытаясь сосредоточиться на домашнем задании , но буквы расплывались перед глазами. Он чувствовал себя грязным. Нет, не просто грязным - отвратительным. Этот привкус. Это ощущение там, в глубине, которое все еще щекотало нервы, напоминало о недавней встрече . Спина вспотела, хотя в комнате было прохладно. Его мысли метались, как затравленные зверьки. "Это неправильно. Это отвратительно. Это противно," - шептал внутренний голос, который был ему знаком с самого детства. Этот голос был голосом отца, который морщился при виде "немужественных" мужчин по телевизору. Голосом учителей, проповедующих "моральную чистоту". Голосом общества, которое он впитал с молоком матери и воздухом советских улиц. Он представил себя со стороны. Двое мужчин. Запертые двери. Тайком. Это слово "тайком" было самым страшным. Оно означало "стыдно". Оно означало "нельзя". Оно означало, что он изгой , что он против общества . В груди сдавило. Дыхание стало поверхностным.Витя встал, подошел к окну и распахнул его, будто пытаясь выпустить из себя этот мерзкий воздух, пропитанный грехом. Холодный ночной ветер ударил в лицо, но не принес облегчения. Он чувствовал, как его щеки горят, хотя никого не было рядом. Это был жар стыда. Ему хотелось плакать, кричать, ударить что-нибудь. Ударить себя. За что? За то, что он такой. За то, что его тело предательски отзывается на Мишу , на его прикосновения, на его губы. За то, что эти моменты блаженства, которые они делят, потом оборачиваются такими муками. Миша... Он любил его. Любил его улыбку, его игривость , его руки, его смелые , порой необдуманные слова. И именно это чувство, любовь, было еще одной пыткой. Как можно любить то, что отвратительно? Как можно быть таким? Его тошнило от себя самого. Ему хотелось содрать с себя кожу, смыть этот привкус, этот запах, эту память. Он был полон омерзения к тому, кто он есть на самом деле. Подобные мысли вовсе не были редкостью, они стали постоянными гостями его разума , и единственнач причина по которой Витя ещё не сошел с ума - это любовь . Их гадкая , запретная во всех смыслах любовь. Нет , это была "недолюбовь" . Она была неправильной , заставляющей думать не о том , заставляя действовать не так как надо , как принято , как нужно . Будущее казалось беспросветным. Вечная ложь. Вечная тайны. Вечный страх разоблачения. А самое страшное - вечный страх самого себя. Он был пленником в собственном теле, пленником своей природы, которая так жестоко расходилась с тем, каким он должен был быть. И это чувство отвращения к себе, к своей сути, было, пожалуй, самой страшной и невыносимой пыткой из всех.