Рождество – семейный праздник

Пускай я в темноте, но я вижу, где свет Моему сердцу четырнадцать лет И я пришел сказать, что домой возврата нет Теперь меня не остановить

Рождество — семейный праздник. Так всегда считал Джон Уотсон. В их небольшой семье празднование Рождества никогда не было чем-то фееричным — обмен небольшими подарками, скромный семейный ужин и речь отца с подведением итогов уходящего года. Джон всегда ждал тот миг, когда мать, убрав со стола, сядет вместе с ним на диван. Она брала его руки в свои, пахнущие имбирным печеньем и воском от свечей, и напевала старый колядный мотив, пока отец закуривал сигару. Маленький мальчик не ощущал той простоты, с какой проходило зимнее торжество. Он и не думал тогда, что может быть иначе, а потому праздник для него был особенным. Его семья ничем не отличалась от других: они не были настолько дружны, чтобы вместе лепить снеговика, но и не так далеки друг от друга, чтобы не ужинать вместе каждый вечер. А в Рождество все были дома и небольшие семейные традиции дарили ощущение единства и тёплого родства. Конечно, Джон с большим предвкушением ждал зимних каникул. Он возвращался домой из пансиона практически на месяц и забывал об учёбе, потасовках со сверстниками и строгом распорядке дня. Мать разрешала ему проводить больше времени на улице, но просила обязательно вернуться к вечерней трапезе. С соседскими мальчишками Джон играл в снежки до самой темноты. Ни у кого из ребят не было санок, и они катались с горок на ногах или тех досках, какие повсюду валялись в округе. После всех забав, Уотсон отправлялся домой, задрав голову и смотря на звёздное небо. Холодный воздух щипал щёки и нос, но он знал, что отогреется по возвращении домой. Едва переступив порог дома, он услышит: «Джонни, беги скорее пить чай!». В прихожей будет пахнуть хвоей и корицей, а из кухне будет доноситься аромат того самого сладкого чая, который заварит ему мама. Она усадит его за стол, погладит по голове, выбивая из волос искрящийся иней, и посмеётся, выворачивая его карманы, набитые мокрым снегом. Старший брат Генри был одной из главных причин ожидания празднества. Ещё до того, как вся семья традиционно обменивалась подарками, Генри заранее вручал Джону новую книгу. Книжная коллекция началась с рассказов Чарльза Диккенса, позже рядом с ними встали «Робинзон Крузо» и «Путешествия Гулливера». Генри иногда читал эти истории вслух по просьбе младшего брата, нередко его заменяла мать. Сам Джон перечитывал эти рассказы не раз и не два. Как и любого мальчишку, его захватывали приключения и судьбы героев. Чтение в детстве повлияло на то, какой литературе он отдавал предпочтение, став взрослым мужчиной. Но тогда светловолосый мальчишка Джон и подумать не мог, что сам начнёт писать о приключениях и они окажутся куда интереснее, чем выживание на необитаемом острове или знакомство с лилипутами. Как и не знал того, что героем описываемых приключений станет он сам. Многое ему тогда было неведомо. Не имея возможности заглянуть в будущее, Джон радовался новому дню, ещё не зная, что он с собой принесёт. Самым непредсказуемым из таких дней стал канун Рождества. Минувшей осенью Джону исполнилось одиннадцать лет, и он чувствовал себя совсем взрослым парнишкой. Вернувшись домой на каникулы, он застал мать в плачевном состоянии. Целыми днями она лежала в постели, отказывалась читать ему сказки, а отец просил не донимать её расспросами и долгими разговорами. Даже в собственной комнате Джон слышал, как мама заходится кашлем и плачем. В тот вечер отец сказал, что мать хочет его видеть. Родительская спальня была погружена в полумрак, и воздух в ней был тяжёлым и спёртым, пахнущим лекарствами. Этот запах резанул Джону по носу — такой чужой после привычного аромата маминой лавандовой пудры. Она лежала недвижимо, и ему вдруг с болезненной остротой вспомнилось, как совсем недавно она кружила с ним по гостиной, обучая его танцевальным па, а её смех, вызванный неловкими шагами сына, звенел, перекрывая тиканье часов. — Ты бойкий мальчишка, — с трудом выговорила она пересохшими от жара губами. — Я горжусь тобой, Джон. Будь сильным ради меня. И ради папы. Она держала руку сына, но с каждым словом хватка её слабела. На последнем слове она закрыла глаза и выдохнула облегчённо, словно с её плеч свалился тяжкий груз. Губы её тронула кривая улыбка и отец велел Джону отправляться в свою комнату. На следующий день Хэмиш сказал, что она умерла. Все прежние планы и ожидания рухнули. Генри тогда было уже семнадцать, и он с головой погрузился в студенческую жизнь в Лондоне. День в день получив от отца известие о кончине матери, брат телеграфировал, что не вернётся домой на каникулы. Джон и Хэмиш остались вдвоём, наедине с этим горем. После похорон, на которые Джона не взяли, отец стал совсем молчаливым и всё чаще запирался в своём кабинете. Друзья звали Джона гулять, но после нескольких полученных отказов ребята вовсе прекратили попытки завлечь его в очередную игру. Он стал больше читать, чтобы ненадолго забыть о том, что с его семьёй творится что-то неладное. Тогда мальчишке был невдомёк весь масштаб бедствия, но чуткое детское сердце уже сполна окутала тревога. Подтверждением серьёзности катастрофы стало утро двадцать пятого декабря. Джон вышел из комнаты и нашёл отца на кухне — тот пытался приготовить завтрак, но едва ли мог ровно стоять на ногах. Хэмиш шатался их стороны в сторону, хватался то за стул, то за шкаф, чтобы не упасть. Когда он заметил сына, робко выглядывающего из-за угла, рассмеялся и указал пальцем на что-то несъедобное в тарелке. — Что, не получается у меня, как у мамы, а? — смех Хэмиша из радостного быстро превратился в истерический. Он закрыл глаза, упёрся руками в столешницу, а потом со всей дури ударил по ней кулаком. Джон вздрогнул от громкого звука, мигом развернулся и убежал к себе в комнату, не желая больше попадаться отцу на глаза. История о необитаемом острове и верном друге Пятнице несколько долгих часов спасала его от картины на кухне, то и дело всплывающей перед глазами в моменты чтения. Но наступление вечера было неизбежным. Джон не ожидал, что отец позовёт его к столу. Со вчерашнего дня у него в закромах ещё оставалось немного хлеба и стакан с водой был пуст лишь наполовину. Сам он и не заметил, как перестал есть за столом. С изменчивым настроением отца пришла и привычка утаскивать с кухни еду и воду. Это было надёжно и практично. В какой-то степени даже безопасно. Но Хэмиш без стука вошёл в его комнату и повёл за собой. Он усадил сына за стол напротив себя. Между ними стояла тарелка с подгоревшей запечённой индейкой, какими-то овощами и. всё. Отец поставил перед Джоном кружку с чаем, а сам не выпускал из рук прозрачный бокал с красной жидкостью. На предложение попробовать оную, мальчишка фыркнул от одного кислого и терпкого запаха, не представляя ещё, насколько это пойло дрянно на вкус. Они ели в нагнетающей тишине. Джон насилу пережёвывал индейку — сухую, подгоревшую, так не похожую на то сочную и ароматную индейку, что мама всегда фаршировала яблоками и каштами. Он с большим трудом уговаривал себя проглотить всё, что отец положит ему на тарелку. — С праздником, сын мой, — Хэмиш вдруг поднял бокал, заставляя сына сделать так же. Кружка и бокал соприкоснулись, издавая приятный звон. — Прости, друг, но у меня нет для тебя подарка. Все деньги ушли на похороны. Да ты и сам знаешь. После этих слов Джон совсем поник, несмотря на то, что до этого старательно натягивал улыбку, чтобы не обидеть отца, который всё же старался ради этого праздника. Но упоминание похорон вызвало дрожь в руках мальчика. Ему еле хватило сил, чтобы не выронить кружку. Быстро поставив её на стол, Джон вскочил со стула и выбежал из кухни. Хлопнув дверью, он ринулся к кровати и повалился на неё совсем без сил. Всю ночь он тихо рыдал, обнимая одеяло и заглушал собственные всхлипы, уткнувшись лицом в подушку. Ещё недавно он представлял, как мама будет читать ему вслух рождественские рассказы перед сном, аккуратно погладит по голове, поцелует в лоб и тихо уйдёт, а назавтра разбудит и скажет, что соседские мальчишки заждались его на улице. Вечером он вернётся с прогулки, его будут ждать подарки и вкусный пирог, который мама всегда пекла специально для него, зная любовь сына к сладкому. Теперь не было ни праздника, ни мальчишек, ни мамы, как и прежнего отца с братом. Ему казалось тогда, что и его самого тоже нет. Иначе, что это за жизнь такая, если всё, что было раньше — исчезло? Вместе с мамой ушло всё. Лишь негласное обещание быть сильным ради неё и отца позволили Джону успокоиться и заснуть под утро. Через несколько месяцев после Рождества, Хэмиша по каким-то причинам уволили с работы. Из-за скудных финансов им пришлось перебраться из уютного пригорода в шумный город — к бабушке Джона. Она с теплом встретила горюющего сына, и с ещё большей радостью — ничего не понимающего внука. Под её чутким надзором Джон стал исправно питаться. Она познакомила его с соседскими парнями и время от времени заставляла хоть ненадолго выйти на улицу — поиграть с друзьями. Со всей строгостью она убедила Хэмиша взяться за голову, и он быстро вернул себе былую выдержку. В те времена Джон не помнил противно пахнущего бокала в руках отца. Только старший брат Генри так и не вернулся в их семью. За последние несколько лет Джон видел его пару раз в Рождество. От прежнего Генри не осталось и следа. Добродушная улыбка больше не озаряла его светлое лицо. Он стал грубым и неопрятным, и исчезал так же быстро, как и появлялся. Изредка Джон разбирал почту отца и находил письма, в которых Генри просил одолжить ему денег. Хэмиш посчитал младшего сына достаточно взрослым для открытия одной простой истины — его брат связался с плохой компанией и начал беспробудно пить. Через пару лет после того, как Джон осознал всё, что творится с Генри — его брат умер. Промозглой осенью, будучи в стельку пьяным, он затеял потасовку возле бара. Оппоненты Генри оказались куда сильнее и избили его до потери сознания. Он рухнул ничком наземь, лицом прямо в лужу. Если бы кто-то из прохожих остановился и оттащил бедолагу, Генри бы не захлебнулся. Но никто не обратил внимания на пьяного неотёсанного молодого человека. Практически у каждого бара в Лондоне валялся такой джентльмен, чему и удивляться? Но неисповедимы пути Господни — за несколько дней до этого трагического события, Генри подкараулил младшего брата возле дома. Он достал из внутреннего кармана пальто часы и дрожащей рукой протянул их Джону. Генри сказал тогда, что это — единственная вещь, доставшаяся от отца, которую он ещё не заложил в ломбард, чтобы спустить вырученные деньги на выпивку. То была минута просветления ума Генри, захваченного зелёным змием. У Джона тогда уже не было книг, полученных в подарок от брата. Их пришлось оставить в старом доме в Клэпхеме — они с отцом переезжали налегке, стараясь увезти как можно меньше воспоминаний о прошлой жизни. Теперь эти часы были единственным, что у него осталось на память от Генри. Того Генри, каким Джон навсегда его запомнил. В воспоминаниях он по-прежнему был любящим старшим братом, который всегда оставлял ему последний кусок сладкого пирога, уверяя, что сыт. Улыбающимся и трезвым, рассказывающим самые страшные рождественские истории перед сном. Братом, не захлебнувшегося в луже из-за хмельной драки. Человеком, в чьих глазах сияла радость, когда он отдавал карманные часы, возможно чувствуя, что на этом свете они больше не встретятся. Сердце бабушки не выдержало новости о смерти внука, и сама она вскоре покинула этот бренный мир. Хэмиш, сражённый чередой несчастий, держался из последних сил. Но и те кончились, когда Джон, единственный, кто поддерживал его, сообщил о поступлении в Лондонский университет. Учёба заняла всё время сына, а когда началась врачебная практика, Джон вовсе практически не появлялся дома. Отец разбирался с долгами, изматываясь на основной работе и берясь за любую, даже самую низкооплачиваемую подработку. Джон иногда приносил домой деньги, и Хэмиш не задавался вопросом, как с такой интенсивной нагрузкой в университете, сын умудряется подзаработать. У Хэмиша оставалось всё меньше вопросов, ответы на которые он не смог бы найти на дне бутылки. Пристрастие к алкоголю, настигшее его после кончины супруги, вновь замелькало приятной перспективой расслабиться и забыть о насущном. Джон, приходящий домой переночевать, не пересекался с пьяным отцом. Сам Хэмиш, стыдясь своего порока перед взрослым и вполне осознанным сыном, заметал следы, не оставляя пустых бутылок и стараясь не показываться тому на глаза, если выпьет. Только спустя полгода затяжных запоев, Джон обратил внимание на нездоровый тремор и красное лицо отца. С точки зрения не только сына, но и начинающего врача, он пытался серьёзно поговорить с Хэмишем на эту тему. Но было уже слишком поздно. Бесчисленные разговоры и моральные нравоучения не привели к желаемому результату. Джон смирился с этим, надеясь на благоразумность отца. Тем более, он был занят изнурительной подготовкой к предстоящем экзаменам. Однажды утром, после сдачи всех зачётов, Джон застыл у двери, ведущей в отцовскую спальню. Нужно было лишь постучать и войти, но ему не хотелось вновь застать Хэмиша в том состоянии, в котором он всё чаще видел его в последнее время. Стук в дверь, очевидно, не повлёк за собой никакой ответной реакции. Во избежание родительских волнений, Джон должен был предупредить отца о том, что сегодня он не вернётся домой — одногруппники позвали его отметить первые успехи и это предполагало долгое и бурное веселье. Джон тихо отворил дверь и нехотя посмотрел в щель. Его отец неподвижно лежал на кровати. Должно быть, его крепко сморило то пойло, которое он смаковал накануне вечером, уже не пряча от сына бутылку. Стараясь не напугать Хэмиша громким голосом, Джон тихо его позвал. Открыл дверь шире и позвал второй раз, уже немного громче. — Отец! — крикнул он во весь голос, не выдержав мысли о том, что картина перед его глазами реальна. Когда Хэмиш не откликнулся и на четвёртый раз, Джон одним рывком подлетел к кровати, и его пальцы быстро нашли запястье отца в попытке нащупать пульс. Но куда бы он не приложил руку — биения не ощущалось. Ни на запястьях, ни на шее. Он подбежал к стене, чтобы снять небольшое висящее на ней зеркало. Снова метнулся к отцу. Приложил зеркало к губам. Не запотело. Ещё раз. Ближе. Снова ничего. Даже в этот момент Джона не пугали широко открытые глаза Хэмиша. Осознание накатило лавиной. Дрожащей рукой Джон коснулся бледного отцовского лица, навсегда смыкая его хладные веки. Несколько секунд он неотрывно глядел на бездыханное тело. Он выпрямился и отшатнулся от мысли, что отец его проснулся глубокой ночью от того, что неважно себя чувствует, резко вздохнул, чтобы позвать сына, но его настигла остановка сердца. И всё это произошло, пока Джон крепко спал, ожидая встречи с друзьями. Не услышал того, что не было произнесено. Не знал, что смерть так близко. Не успел её остановить. Не смог спасти отца. От собственной беспомощности, рука Джона предательски дрогнула — зеркало выпало и разбилось вдребезги. Он припал спиной к стене и медленно сползал вниз, пока не сел, бессильный и не верящий в произошедшее. Уотсон закрыл рот рукой, не позволяя себе закричать от накатившей паники. Он вскочил и выбежал из комнаты, не находя в себе силы снова взглянуть на тело. Ворвавшись в спальню, Джон рухнул на кровать. Двумя руками закрыв лицо и уткнувшись в подушку, он беззвучно зарыдал. Мысль о том, что его плача никто не услышит, заставила судорожно подобрать одеяло. Он обнял его и больше не сдерживался. Все тихие слёзы, пролитые по почившей матери, нелепо умершему брату и любимой бабушке, стали громкими, когда умер его последний близкий человек. Он стенал, одной рукой держа одеяло, а другой вцепившись в волосы. Ощутить физическую боль казалось теперь не так страшно, по сравнению с тем, как разрывалось его сердце. Когда он был ребёнком, ему думалось, что страшнее смерти мамы уже ничего не будет. Но вот — его догнали все самые сильные страхи, от которых он так старательно убегал, забываясь в учёбе, прогулках с одногруппниками и мирных рождественских ужинах, когда вся семья в сборе. Теперь он действительно остался один. По-настоящему отвратительно. У него больше не было беспробудно пьющего отца, бабушки, вяжущей ему новый тёплый шарф, брата на другом конце города, и ребят, ждущих его в баре, чтобы отметить сдачу экзаменов. И самого Уотсона больше не было. Его не было, когда с головой навалились общение с нотариусом, бумажная волокита и получение свидетельства о смерти. Он вряд ли жил, когда разбирался с долгами отца, попутно стараясь не вылететь из университета. Его не радовали больше встречи с друзьями, как и не радовало получение докторской степени. Джон Уотсон вернулся лишь через несколько лет, после того как продал бабушкину квартиру, перешедшую сначала к отцу, а затем и к нему, чтобы закрыть все финансовые вопросы. Затем прошёл курс военной хирургии и был распределён в Пятый Нортумберлендский полк, располагавшийся в Индии. Пока бравый доктор добирался до места назначения, началась война с Афганистаном. Полк не стал дожидаться прибытия новобранцев и направил все свои силы на вторжение во вражескую территорию. Офицерам, и в том числе Уотсону, только прибывшим в Бомбей, пришлось догонять армию. Достигнув цели в Кандагаре, он, на правах ассистента хирурга погрузился в работу. Не было времени думать о военном конфликте, причинах его возникновения и возможном окончании конфронтации. Перед глазами теперь были пустынные равнины, палящее солнце, раненные товарищи, скальпели, щипцы, иглы, лаундаум и смерти. Бесчисленное количество смертей. Но и костлявая старушка с косой его больше не пугала. Тем паче, что это был долг Родине. Тогда он уже знал кое-то о долгах. И о смерти тоже. Молодые парни умирали на поле боя и в госпитале от кровоточащих ран, полного бессилия и, что гораздо страшнее — от собственных рук. Уотсон прилагал все усилия, чтобы помочь стольким, скольким сможет. Потому что больше, чем о долгах и смерти, он знал о своём деле. И пока ему удавалось спасти хоть кого-то, он чувствовал себя живым. Но чувство это продлилось недолго. Спустя год после интенсивной работы в полевых условиях, Уотсона перевели в Беркширский полк, который вскоре принял участие в роковом сражении при Майванде. В день, когда пуля засела глубоко в плече доктора и задела артерию, его снова не стало. Это всё, что он успел понять до того, как потерял сознание. Ординарец Мюррей спас его и доставил к коллегам по скальпелю. Это всё, что Уотсон понял, очнувшись в госпитале. Седовласый доктор, извлекавший осколки из плеча Уотсона в несколько подходов, бормотал что-то о высоком риске обморока и смерти от болевого шока. Лёжа на едва оборудованном операционном столе, раненный Джон предпочитал последний вариант любому другому. Но мужчина, нависающий над ним с щипцами и по локоть в крови, не позволял пациенту сделать самостоятельный выбор. Когда все операции по извлечению пули и осколков закончились, Уотсона оставили в покое. Он, слабый и не желающий чувствовать своё тело, позволял холодной слезе остудить пылающее лицо. Недвижимый, он не мог обнять одеяло и прошептать в подушку, набитую конским волосом, как ему не хочется жить. Но и попросить у заглянувшего в госпиталь офицера револьвер он тоже не решался. После того, как его поставили на ноги (о чём можно утверждать с большим трудом, поскольку после ранения Уотсон ощутил частичную потерю силы в левой ноге), пришло новое несчастье. Доктора, кое-как оправившегося от недостаточно меткого выстрела, сразил брюшной тиф. Измождённый лихорадкой, слабостью и головными болями, он был готов отправиться на тот свет, лишь бы не проживать ещё один мучительный день, а за ним и следующий. Каким-то чудом Уотсон остался жив, но стал таким хилым и истощённым, что долго устоять на ногах для него казалось непосильной задачей. Вскоре врачебный консилиум, если таковым можно назвать двух представителей этого тонкого дела, принял решение об отставке Уотсона. В их части произошла замена личного состава, и доктор был демобилизован. На его место пришёл моложавый парень с горящими глазами, ещё не знающий ужасов войны. Хромающий доктор вернулся в Лондон с пенсией по инвалидности и бледным рубцом на плече. Забыть дома трость теперь приравнивалось к адским мукам, а оказаться на улице в непогоду и того хуже. Скромный доход позволял обеспечить ему лишь проживание в небольшой комнате гостиницы. Как оказалось, до поры до времени. Ложное убеждение в верном распределении финансов развеялось спустя год, когда пенсии перестало хватать даже на самые значительные нужды. Уотсон стал чаще задумываться о том, чтобы поступиться собственной гордостью и подыскать более бюджетный вариант жилья, съехав, наконец, из гостиницы. Кроме этого, он старался устроить частную медицинскую практику, чтобы обеспечить себе стабильный заработок, но на это требовались приличные деньги. Накопить нужную сумму из тех грошей, что так заботливо выплачивало государство, не представлялось возможным. Идея покинуть Лондон не вызывала восторга, а лишь удручала своей перспективой. Привыкший к благам цивилизации, доктор хмурился об одной мысли об отсутствия оных в пригороде и за его пределами. Неутешительные мысли привели его в бар с целью хоть немного развеять накатывающую тоску. В тот день на его плечо легла крепкая мужская рука. И встреча со старым знакомым, шанс встретить которых по прошествии лет близился к нулю, привела доктора к новой и очень значимой встрече. Проницательный Майк Стэмфорд, узнав о неладном прошлом бывшего коллеги, с ухмылкой отреагировал на заявление о том, что Уотсон подыскивает комнату с оплатой, которую может позволить его небольшой доход. Тогда Стэмфорд рассказал ему о Шерлоке Холмсе, который так же ищет соседа, чтобы снять квартиру на Бейкер-стрит. Джон быстро согласился на это авантюрное знакомство и позже винил себя за нежелание выходить из дома тем утром. Благо, ему хватало духа продолжать влачить своё жалкое существование и изредка заставлять себя выбираться на свежий воздух. Иначе было страшно представить, во что превратилась бы его жизнь, не встреть он человека из прошлого, который так неожиданно подарил ему будущее.