Рождество – семейный праздник

Пусть идет дождь, пусть горит снег Пускай поет смерть над густой травой Я хочу знать; просто хочу знать Будем ли мы тем, что мы есть, когда пройдет боль

В свои двадцать девять лет доктор Уотсон обрёл не только компаньона, но и полноценную размеренную жизнь. Ту гармоничную и спокойную жизнь, которой он лишился ещё восемнадцать лет назад. Началось всё, как водится, со знакомства. Но то было не заурядное приветствие и обсуждение квартирного вопроса, а чуть ли не театральное представление. В знакомой ещё со студенческих времён лаборатории Уотсон впервые увидел своего будущего соседа. Худой молодой человек с острыми чертами лица с большим энтузиазмом проводил манипуляции с химическими реактивами. Вместе со Стемфордом, они застали кульминационный момент эксперимента — мужчина ринулся к вошедшим приятелям с пробиркой в руках и ликующим возгласом: — Я нашел, наконец, реактив, который осаждается только гемоглобином и ничем другим! Лицо его в этот момент во всей красе представляло воодушевление и восторг, что в некоторой степени заразило и доктора Уотсона. Тяга к познанию и созиданию была присуща ему, как практикующему врачу, в своё время желающему познать как можно больше аспектов своей тонкой профессии, и он улыбнулся, не до конца понимая сути и важности оглашённого результата исследования. Стемфорд представил их друг другу и Холмс, пылкий от собственного триумфа, с силой пожал руку Уотсона. Затем мужчина без лишнего пафоса заметил, что его новый знакомец некоторое время прожил в Афганистане. Уотсон изумился так, словно этот сухой факт был написан у него на лице и Холмс просто зачитал его вслух. Он даже посчитал, что Стемфорд каким-то образом успел перекинуться с Холмсом парой слов и изложил краткую биографию возможного соседа, но затем трезво оценил ситуацию — они вместе проделали путь до лаборатории и вошли в неё одномоментно. Сам Стемфорд позже уверял, что обширные познания Холмса в разных сферах, позволяли тому сделать подобный вывод без посторонней помощи. Уже на следующий день Холмс и Уотсон посмотрели квартиру 221B на Бейкер-стрит и сошлись на том, что она им подходит. Ещё через день оба жильца перевезли и разобрали вещи. Так и началась их жизнь под одной крышей. Три недели соседства Уотсон старался взять в толк, как те многогранные познания Холмса, которыми он успел блеснуть за это время, могли пригодиться в его работе. Собственно, как и силился разобрать — какая же работа может требовать такой умственный багаж и такие навыки. Спросить напрямую доктору банально не позволяли личные границы, какие были у всякого порядочного человека. В первую очередь он — джентльмен: вторгаться в частное — моветон. И потому Уотсон терпеливо ждал, когда ему предоставится удачный случай завести разговор, в котором он сможет получить ответы на накопившиеся вопросы. Так же за это время Холмс продемонстрировал необыкновенные навыки наблюдения. Уотсон убедился, что о человеке многое можно узнать, при этом не задавая ему вопросов. Сосед его просто глядел в окно то ли от скуки, то ли из интереса, и представлял благодарному слушателю такие факты о прохожих, какие знать не мог, только если не был знаком с ними лично. Но публика, проходящая под их окнами, была многочисленной и разнообразной. Это не позволяло Уотсону сомневаться в словах Холмса и приходилось слушать едва не с открытым ртом. Возможно, такая реакция доктора действительно того забавляла, и он устраивал этот беглый анализ, чтобы удивить компаньона и услышать восхищённые комментарии. Холмс был для Уотсона поистине незаурядной личностью, весь масштаб которой доктору только предстояло узнать. О нём самом из уст соседа Уотсон узнал немногое — только то, что Холмс был на два года его моложе, играл на скрипке, курил крепкий табак. А потому доктору приходилось получать остальные сведения посредством того наблюдения, на которое он сам был способен. Увы, глядя на Холмса, он не мог точно сказать, откуда тот был родом, где жил до этого, чем увлекался помимо музицирования, а главное — где работал. За малое количество дней Уотсону всё же удалось кое-что заметить. Соседа его и впрямь часто посещали приступы высокой активности и импульсивности, такие же сильные и неожиданные, как следующая за ними апатия и леность. Что касалось его игры на скрипке, она целиком зависела от настроения Холмса. Когда того одолевала хандра, звуки, извлекаемые его смычком из струн, едва можно было назвать целостной композицией. Рваные, пронзительные, мрачные и почти кричащие мелодии. В задумчивости выходили яростные пассажи и меланхоличные импровизации. А будучи в добром расположении духа он исполнял классические произведения филигранно и эмоционально, передавая всю глубину выбранных композиций. Одним вечером, пребывая в бодрости и воодушевлении, Холмс спросил у Уотсона, какие ему нравятся пьесы и с того дня периодически играл для доктора что-то душевное и спокойное, ни то извиняясь за предшествующие этому трагичные мотивы, ни то просто желая подарить хорошее настроение. Уотсон услышал многое: от романсов Шуберта до шотландских народных мелодий. Это музыкальное откровение стало большим шагом к сближению и выстраивающейся дружбе. Но пелена загадки о натуре Холмса всё не спадала по прошествии дней, и Уотсон был критически близок к тому, чтобы без должных прелюдий задать вопрос напрямую. Сосед его оказался снисходителен и, заметив живой интерес, как-бы невзначай поведал доктору о том, что люди, часто появляющиеся в их гостиной — его клиенты. После данного замечания сфера работы Холмса всё ещё не виделась доктору ясной и определённой. Не успел Уотсон измучиться любопытством, как в тот же день Холмс протянул ему только что полученное письмо с просьбой зачитать вслух. Доктором была озвучена новость о загадочном убийстве и просьба адресанта как можно скорее прибыть на место преступления для оказания всевозможной помощи. Тогда многое прояснилось. Уотсон был вовлечён в детективное расследование и смог увидеть Холмса за его привычной работой. Это оказалось поистине стоящим зрелищем. Доктор не помнил, когда в последний раз испытывал такие правдивые эмоции и острые ощущения. Сначала он превозмог ужас от мрачности помещения, в котором был обнаружен труп, а затем испытал неподдельное изумление — его сосед во всей красе продемонстрировал точный дедуктивный анализ. Это не поддавалось никаким объяснениям. Холмс говорил о вещах, неочевидных даже для бывалых полицейских. И те слушали его с должным уважением и доверием, но не без профессиональной ревности. Всё же Холмс, за несколько минут нахождения на месте преступления, понял многим больше, чем его коллеги по цеху за несколько часов пребывания в оном. Уотсон же слушал его с упоением и впоследствии не сдерживался от хвалебных замечаний, какие окрашивали бледные щёки Холмса застенчивым румянцем. Доктор редко заставал своего коллегу смущённым, но нашёл любопытным формулу, ведущую к такой неожиданной реакции. От тогдашнего времени Уотсон стал постоянным компаньоном гениального детектива. Холмс зачастую задавал ему вопросы, найти ответы на которые, помогали его врачебные навыки и опыт, полученный на войне. В конце концов доктор нашёл большой интерес в сопровождении своего друга в запутанных делах. С первого дня он детально записывал все нюансы, касающиеся расследований, адреса, даты, диалоги, показания и сведения об уликах. В какой-то степени это помогало Холмсу в раскрытии тайны, но преимущественно это позволяло Уотсону с наибольшей достоверностью представить очередной подвиг своего соседа широкой публике. Оказавшись вовлечённым во все следствия и восхищаясь неоспоримым талантом Холмса, доктор посчитал своим долгом зафиксировать всё на бумаге и нашёл смелость отнести рукописи в редакцию. Так все их приключения стали появляться на страницах журналов и газет. Некоторые рассказы были изданы в виде книг. Уотсона вдохновляло желание сохранить память и чем-то занять себя в свободное время. Холмсу это льстило и популяризация его способностей, по его же словам, описанная в чересчур романтическом ключе, всё же приносила некоторый доход и выступала в роли рекламы. Нуждающиеся люди знали, к кому обратиться за помощью. Уотсон снова начал чувствовать себя значимым и полезным. Они с Холмсом нередко спасали жизни, и если не напрямую подставлялись под удар, то косвенно защищали людей, раскрывая преступления и разрывая цепь трагических событий. Волею судьбы доктор связал свою жизнь с человеком, который изменил его отношение ко многим вещам. Холмс своей заинтересованностью в компании Уотсона привнёс в жизнь друга яркие краски, и его боевое ранение, наречённое скверным недугом и обузой, нисколько не смущало детектива. С должным вниманием и заботой он время от времени предлагал средства, способные ненадолго унять боль в ноге Уотсона. Холмс старался не втягивать доктора в дела, если видел, что ему нужна передышка. Запрещал идти на неоправданный риск, настаивал на том, чтобы Уотсон оставался дома, если тот выглядел бледным и уставшим. Даже во время обычных моционов, Холмс подстраивался под шаг доктора, не подгоняя его и беря под руку, чтобы избежать лишней нагрузки на прихотливую ногу. Уотсон крайне ценил участие друга. В памяти его не сохранилось воспоминаний о том, когда в последний раз кто-то проявлял по отношению к нему такую заботу. Вместе они переживали скудность и изобилие, отсутствие работы и захватывающие расследования, во времена которых они сутками не показывались дома. С преданным другом разделять радость и переживать трудные времена было куда легче и приятнее. Но более отрадной была возможность встретить всякий праздник в тёплой компании Холмса. Несомненно, детектив был человеком с необычным складом ума, и Уотсон не удивился очевидному открытию: Холмс не был любителем шумных празднований и порядочным блюстителем традиций. Их квартира на Бейкер-стрит никогда не украшалась в канун Рождества, как и в любой другой хоть немного торжественный день. Детектив с трепетом ждал зимних празднеств со своей несколько корыстной целью. Семейные застолья и прочие социальные условности, которые только с виду выглядели образцово, на самом деле неумолимо влекли за собой рост количества преступлений, обнажая человеческую мстительность и злобу, какую трудно разглядеть за радостной кутерьмой и подготовкой к Рождеству. Не зря в газетах прямо писали: «Канун Рождества — золотое время для карманников». Учащались кражи, мошенничества и пьяные драки. Не без жестокости решались долговые споры и любовные интриги. Возможно, с полночным звоном колоколов Биг Бена, Холмс загадывал для себя новые сложные дела, чтобы направить нерастраченную энергию в нужное и полезное русло. Точно нельзя сказать, действительно ли то было праздничным чудом или тривиальной закономерностью, но желания его всегда исправно исполнялись. Уотсону так же не было известно, как до их знакомства Холмс встречал Рождество. По явственному мнению о первом совместном торжестве можно было понять, что детектив относился к праздничному дню, как к любому будничному. Однако, Холмс не отказался от совместного ужина в честь праздника. Конечно, Уотсон не удивился отказу посетить церковную службу, но Холмс поддержал идею обмена символическими подарками. Тогда доктор подарил Холмсу серебряный портсигар с гравировкой внутри. «Никогда не одинок» — гласила простая, но значимая надпись. Доктор, вопреки всем заявлениям компаньона о том, как практично его одиночество, решил сделать подарок, напоминающий о том, что у него есть верный друг. В то Рождество Уотсон получил от детектива маленькую музыкальную шкатулку, воспроизводящую мелодию «Боже, Храни Королеву» с вниманием к его патриотизму и любви к музыке. Доктор проявлял крайне бережное отношение к этой, казалось бы, безделушке и заводил её не так часто, как ему бы того хотелось, боясь износить механизм. На следующий день, когда отгремело декабрьское торжество, Холмс и Уотсон по старому обычаю коротали вечер перед камином. Детектив вот уже несколько часов молча сидел в кресле с закрытыми глазами без единого движения. Это позволило Уотсону полагать, что в ближайшее время не стоит ждать никаких признаков активности и заняться чем-то своим, дожидаясь, пока Холмс не вернётся, чтобы рассказать ему нечто замысловатое или, наоборот, совершенно незначительное. А потому Уотсон читал детский сборник рассказов, знакомых ещё с малых лет. Он держал новое издание с живописными иллюстрациями и новыми рождественскими историями. Несмотря на атмосферу, какой он был окутан в детстве, когда зачитывался подобной литературой, эта небольшая традиция чтения всё же была связана с туманными, но волнующими воспоминаниями о матери и тех временах, когда семья его жила в одном доме и не знала о предстоящих лишениях и невзгодах. Доктор неспешно перелистывал страницы, разглядывая красочные картинки. Нынешние дети, должно быть, привыкли к такому роскошеству, которого не было в его собственном детстве. — Могли бы вы быть любезны, Уотсон, и почитать вслух? — сказал вдруг Холмс, вырывая соседа из раздумий. — Рождественские истории? — доктор указал на обложку книги, не веря в услышанную просьбу. — Они вряд ли хоть на треть увлекательнее газетных заметок. — Возможно, вам не доводилось размышлять на эту тему, но будучи ребёнком я находил подобное чтиво вполне увлекательным, — улыбнулся Холмс. — Мы собирались у камина и Майкрофт читал для всех нас. Увы, такое снисхождение длилось недолго — брат поступил в университет и стал на редкость заносчивым. Я помню эмоции, которые у меня вызывали те вечера у камина. Это приятное ощущение. Сейчас я могу сказать, что испытываю то же самое, или, по крайней мере, очень близкое к тому чувство. Уотсон в мгновение осознал, что действительно не думал о Холмсе в таком ключе. Ведь у него тоже было детство? По крайней мере, должно было быть. Едва ли он явился на свет с лупой в руках и склонностью к аналитике. Судя по его теперешнему характеру, он был смышлёным малым и, почти наверняка, сорванцом. Любопытным и изучающим ребёнком, что рано повзрослел и покинул родительский дом в поисках себя и своего призвания. Спустя годы он стал тем, кто он есть — статным и невозмутимым мужчиной с необыкновенными умственными способностями, который с улыбкой вспоминал своё прошлое. Зная мнение Холмса о некоторых вещах, Уотсон делал вывод, что тот не склонен предаваться ностальгии. Маловероятным казалось и то, что в интеллектуальной мансарде этого мужчины было место для подобных воспоминаний. На деле же, нашлась в гениальной голове полочка и для таких сентиментальных вещей. Теория Уотсона об отношении Холмса к детским рождественским историям потерпела крах, но он точно не был огорчён своей неправотой. Не отказав другу в просьбе, доктор стал вслух зачитывать короткие рассказы. Детектив в это время раскуривал трубку, а затем лениво разлёгся в кресле, глядя на Уотсона из-под полуприкрытых век. Он не представлял в голове картины происходящего на страницах книги, но следил за нитью повествования и манерой чтения соседа. Иногда Уотсон поднимал голову, чтобы посмотреть на Холмса и они непременно сталкивались взглядами. Прошло больше часа и голосовые связки доктора начали сдавать от длительного напряжения. Заметив это, Холмс предложил закончить вечерние чтения и выпить немного виски. Сказать, что тот вечер был чем-то особенным — не сказать ничего. За следующие десять лет каждое проведённое вместе Рождество вернуло Уотсону детский восторг от маленьких ритуалов — обмен подарками, чтение книг у камина, праздничный ужин и соответствующие настроению произведения, исполненные Холмсом на скрипке, сделали своё дело. Уотсон считал, что его друг не поменял своего отношения к празднику, но душу грел непреложный факт о том, что Холмс с уважением поддерживал его стремление отметить этот день вместе и с соблюдением некоторых обычаев. Детектив ненадолго забывал о своих мировоззренческих принципах в угоду настроения соседа. Конечно, со временем Холмс обнаружил, что рождественская суета и следование традициям не так примитивны даже в зрелом возрасте. И открытие его было сделано только благодаря Уотсону, за что он безмолвно его благодарил. Кажется, уже на третий год миссис Хадсон заметила, как один из её квартирантов смягчился в отношении этого праздника и предложила украсить гостиную, чтобы приблизить обстановку к золотому стандарту. Холмс не был настойчив в отказах и задуманное у домовладелицы получилось — в комнате постепенно появились свечи, гирлянды из остролиста и чулки для подарков над камином. Немецкое веяние в виде ёлки миссис Хадсон, видимо, сочла излишеством, не желая шокировать своих арендаторов чересчур пышными декорациями. Так празднование Рождества на Бейкер-стрит и вошло в привычку. Оно не имело грандиозного масштаба, было лаконичным и выверенным. Уотсону это напоминало то, как праздник встречала его семья и от того он всё больше времени проводил в гостиной, чтобы вдоволь насладиться уютом и домашним комфортом. Спустя почти двадцать лет прямиком из его детства вернулось только самое лучшее — домашний очаг, семейные обычаи и надежда на светлое будущее.