Inhun Chronicles

На невысоком детском столике беспорядок, состоящий из разбросанных фломастеров, восковых мелков и листов бумаги — как чистых, так и уже изрисованных. Впрочем, самого юного художника за этим столом нет — как истинный творец, Мин Хо всегда последовательно заполнял собой помещение, постепенно перебираясь на еще не освоенные территории и оставляя после себя хаос (творческий беспорядок — всегда возражал на это Ин Хо). Вот и сегодня, забравшись на диван вместе с толстым альбомом и коробкой цветных карандашей, Мин Хо уже с полчаса тихо трудился над новым рисунком. Ги Хун за это время успел заварить себе чай и теперь неспешно потягивал его, наслаждаясь минутами спокойствия. Даже удивительно, как долго этот непоседа был способен просидеть за рисованием. Единственное, с чем данное занятие могло сравниться по длительности, лишь время, когда Ин Хо читал их сыну вслух. Впрочем, в такие моменты и Ги Хун старался оказаться рядом, завороженный глубоким, хорошо поставленным голосом мужа. Сосредоточенно пыхтя и то и дело покусывая нижнюю губу, Мин Хо что-то старательно вырисовал, то и дело перебирая карандаши и придирчиво сравнивая между собой оттенки. Ги Хун понимал, что для сына виднее, какой из четырех почти одинаковых красных окажется более подходящим, ведь для него самого они были почти неотличимы. Мин Хо честно пытался научить его, какой из карандашей классический красный, кармин, алый или малиновый, раскладывал перед ним и последовательно называл оттенки синего, зеленого, желтого и остальных цветов, но Ги Хун в этом безнадежен. Его максимум — понимание, что один цвет чуть темнее или светлее другого, зато Ин Хо чувствовал себя в этих терминах как рыба в воде. Ему крайне льстило, что их сын унаследовал от него художественный талант. Да, Мин Хо несомненно был талантлив. Ги Хун замечал, насколько отличаются рисунки сына в сравнении с рисунками других, даже более старших детей; Ин Хо же в такие моменты и вовсе едва не лопался от гордости. В их доме рисунки Мин Хо были повсюду — висели на стенах в детской, коридоре и кухне, удерживались магнитиками на холодильнике так, что за ними самого холодильника почти не было видно, а остальные хранились в специальных папках. Ги Хун держал любимый рисунок в бумажнике и знал, что в бумажнике Ин Хо их два, а уж сколько муж держит на работе оставалось только догадываться. На самом деле, было крайне интересно прослеживать очередное увлечение сына, находящее отражение в его рисунках. Мин Хо запечатлевал не только все, что видел сам, и все, о чем узнавал из книг, обучающих видео и рассказов взрослых, но так же то, что мог придумать, а фантазия у него была очень живая (иногда Ги Хун думал, что чересчур живая). В разное время это были и динозавры, и космос, и подводный мир, и любимые мультяшные персонажи, но, чем бы не увлекался Мин Хо, чаще всего он рисовал их семью и… печенье. Да, печенье было искренней страстью сына, так что в свое время оказалось забавно увидеть на очередном рисунке печенюшку в лапе тиранозавра, пекущего печенье осьминога в поварском колпаке, или же целую печенюшную планету (Мин Хо утверждал, что такая обязательно должна существовать, и он полетит туда, когда станет взрослым). Но вот Мин Хо отложил карандаши. Удерживая перед собой на вытянутых руках рисунок, он задумчиво склонил голову к одному плечу, потом к другому. Вздохнул. Ги Хун видел, как ребенок хмурит темные бровки, и что взгляд его с каждой секундой становится все более неуверенным. Как и многие талантливые люди, Мин Хо был полностью поглощен процессом, но не всегда удовлетворен результатом… и все же он поднял голову, встречаясь взглядом с отцом: — Я нарисовал тебя, папочка. Ги Хун не смог сдержать улыбку — не только от того, что сын, как оказалось, все это время трудился над его портретом, но и от того, что пару дней назад Мин Хо храбро вырвал качающийся передний зуб, и теперь умилительно шепелявил. — О, покажешь? — попросил Ги Хун мягко. Он знал, что Мин Хо бывает немного застенчив, когда дело касается его рисунков — не всех, но особенных. Отставив пустую кружку, Ги Хун поднялся с кресла и скорее почувствовал, нежели услышал движение за своей спиной — привлеченный коротким диалогом, прозвучавшим после довольно длительного молчания, Ин Хо вышел из кабинета. Не ожидающий столь пристального внимания сразу от обоих отцов, Мин Хо вновь посмотрел на свой рисунок, заметно краснея от смущения (в этом он полнейшая копия Ги Хуна), и вид у него был такой, словно ребенок всерьез подумывал, стоит ли показывать результат, или еще не поздно сбежать. Все же решившись, Мин Хо зажмурился и протянул альбом. Обняв Ги Хуна за талию и беззастенчиво притеревшись грудью, Ин Хо тут же приподнялся на носочках, нетерпеливо заглядывая через его плечо… и вдруг фыркнул прямо в ухо, торопливо утыкаясь лбом в спину. Он дрожал, всхлипывал, давился смехом, но Ги Хун не обратил на это ровным счетом никакого внимания. — Это я? — рассматривая рисунок, чуть растеряно спросил он. Но, заметив краем глаза мелькнувшую на лице сына неуверенность и обиду, спохватился. — Нет-нет, это мило. Это так мило… Его голос предательски сорвался. Да, это определенно портрет Ги Хуна, и он хорош настолько, насколько может быть хорош рисунок пятилетнего ребенка, у которого явный талант в рисовании. Пусть даже румянец на щеках нарисованного Ги Хуна заставлял вспомнить о спелых томатах (так вот для чего нужен был красный карандаш), а между лбом и носом не было и намека на переносицу, сходство несомненно угадывалось. И… это невероятно мило. Ги Хун бережно держал альбом в руках, смотрел на рисунок, на трогательную надпись «папочка» и сердечко сверху, и чувствовал, как в носу подозрительно пощипывает. Мин Хо застенчиво заглянул снизу вверх в его лицо, и Ги Хун, все так же игнорируя тихие смешки Ин Хо за спиной, привлек к себе сына, ласково взъерошив мягкие волосы: — Я никогда не выглядел лучше.