Я ПРОВЁЛ 1000 ДНЕЙ ХАРДКОРНОГО ВЫЖИВАНИЯ В БЕЗДНЕ

Сон не принёс покоя. Он был коротким, обрывистым, сшитым из частичек боли и недавних воспоминаний: багровый отблеск в глазах наставника, а не лавы; холодная твердость скалы в ладони, а не камня под щекой. Бинхэ проснулся от собственного стонущего вдоха, прежде чем падение в этом лоскутном одеяле кошмара завершилось ударом. Но, открыв глаза в полной темноте узкой расщелины, Бинхэ ощутил разницу. Острая, рвущая боль в боку утихла, превратившись в глухую, терпимую ломоту. Запястье, вывихнутое при падении, больше не стреляло белым огнём при малейшем движении. Дышать стало по-настоящему легче. Его тело — или грязная кровь, что жила в нём помимо его воли — работало. Упрямо, молча, с пугающим, нечеловеческим упорством сращивало кости и затягивало разрывы. Он не чувствовал прилива сил. Скорее, отступление невыносимой агонии. Светлой энергии Ци, чистой и упорядоченной, почти не осталось — она ушла на тот первый, критический ремонт под руководством невыносимого голоса из прошлого. Бинхэ попытался сделать вдох по методу «Малого Круга Небесной Реки», чтобы собрать хотя бы крупицы. Энергия подчинялась неохотно, вяло, словьно сама среда Бездны — эта тяжёлая, отравленная мгла — сопротивлялась её накоплению. Ци копилась жалким каплями, а не уверенными, бодрами потоками. Но теперь юноша мог двигаться без риска потерять сознание от боли. Бинхэ осторожно сел, прислонившись спиной к шершавой стене. Темнота была абсолютной, но его глаза, постепенно адаптируясь, начали различать смутные очертания: узкий лаз, уходящий вглубь скалы, и позади — слабый багровый отсвет входа. Бинхэ сидел и слушал. Тишину нарушало только далёкое, мерное бульканье лавы и… собственное сердцебиение. Сердце билось ровно, упрямо. Как будто что-то внутри него отказывалось признавать катастрофу. Ло Бинхэ потрогал лицо. Кровь на щеках и висках засохла отвратительной коркой. Одежда представляла собой жалкие лохмотья, склеенные грязью и кровоподтёками. Он был один. Он был в аду. И всё же он жил. Мысль не принесла облегчения, только новую волну тоски, тяжёлую и вязкую, как смола. Зачем? — снова заныло внутри. Чтобы страдать здесь вечно? Чтобы осознавать своё одиночество с каждым новым днём, которого не видно? Сердце, разбитое тем одним жестом, сжалось, посылая тупую, ноющую боль по всему телу, сравнимую с физическими травмами. Но тело, это предательское, живучее тело, уже требовало действий. Сухость вернулась в горло, напоминая о ручье снаружи. А с ней пришёл и примитивный, неотвязный страх. Эта трещина была укрытием, но не убежищем. Он лежал здесь, как раненая птица в открытой пасти, и ждал, когда какой-нибудь зубастый обитатель Бездны придёт на запах крови. Медленно, скрипя каждым суставом, Бинхэ поднялся на ноги. Ноги дрожали, но держали. Шаг в сторону света дался тяжело, но он его сделал. Второй шаг — чуть увереннее. Вход в расщелину открыл ему тот же вид: бесконечную чёрную стену, уходящую в багровый туман, и внизу — пульсирующую оранжевую змею. Но теперь он смотрел не вниз, а вверх и по сторонам. Надо было искать путь. Настоящее укрытие. Возможно, даже… выход. Мысли об этом были туманными и невероятными, как сон, но они были. Они заставляли его глаза цепляться за детали. Рядом с его расщелиной, выше и левее, виднелся узкий, едва заметный карниз шириной в чи. За ним — ещё один уступ. И ещё. Они образовывали что-то вроде природной, гибельной лестницы, уводящей вверх, в непроглядную темноту над лавовым светом. Туда, где воздух, возможно, был чище. Где могли быть другие ручьи. Где… где могло быть хоть что-то, кроме отчаяния и разбитого сердца. Выбора, по сути, не было. Оставаться означало смириться. А он ещё не смирился. В нём кипела не злоба, не жажда мести, а огромная, детская обида и недоумение, и этого странным образом хватало, чтобы заставить ноги двигаться. Первые прыжки были актом жестокого насилия над своим состоянием. Бинхэ отталкивался от края уступа, перелетал над чёрной пустотой, в которой лишь на миг мерцал огонь, и приземлялся на следующий выступ, едва удерживая равновесие, хватая воздух губами. Каждое приземление отдавалось тупым ударом по заживающим рёбрам. Синяки на ногах горели. Но он карабкался. Цунь за цунем. Медленно, мучительно, с остановками, когда мир плыл перед глазами от слабости. Он не думал о Шицзуне. Сейчас Бинхэ думал о сцеплении пальцев с камнем. О точности толчка. О следующем уступе, который виделся в багровом мареве как смутная тень в десяти чи от предыдущего. Мир этого недостойного сузился до расстояния между двумя точками камня в бесконечной чёрной пустоте. И в этом сужении была странная, болезненная ясность. А потом ясность разбилась. Он стоял на небольшом, скользком от конденсата выступе, готовясь к следующему прыжку. Цель — более широкий карниз в четырёх чи выше и правее. Бинхэ присел, собрал остатки сил в ногах, оттолкнулся… И его стопа, разодранная и онемевшая от усталости, подвела. Она соскользнула с мокрого камня в момент толчка. Вместо мощного прыжка вверх получился неловкий, перекошенный бросок в сторону. Он пролетел мимо цели, грубой силой врезавшись плечом в отвесную скалу чуть ниже карниза. Пальцы его правой руки, в отчаянном, рефлекторном движении, впились в крошечную трещину. Левая рука беспомощно скользнула по мокрому камню, не найдя опоры. И он повис. Всё его тело напряглось в одну линию боли. Больное плечо горело. Пальцы правой руки, зацепившиеся за крошечный выступ, немели под весом всего тела. Он болтался над пропастью, как бесполезная тряпка, зацепившаяся за голую ветку и готовая сорваться от очередного порыва ветра. Медленно, заставляя себя дышать мелкими, аритмичными вздохами, Бинхэ глянул вниз. Багровый туман внизу казался ближе. Сквозь него теперь ясно просматривались не просто отблески, а отдельные потоки раскалённой породы, медленные, величавые, неумолимые. Они переплетались, расходились, сливались в небольшие огненные озёра. Оттуда, снизу, поднимался зной, ощутимый даже здесь, на высоте в несколько десятков чжан. И тихое, гулкое бульканье стало отчётливее, словно Бездна внизу ждала. Наслаждалась зрелищем. Мысль пришла внезапно, ледяная и совершенная в своей простоте. Можно разжать пальцы. Всего одно движение. Миг падения. И тогда раскалённое оранжевое сияние внизу станет не угрозой, а концом. Оно поглотит боль в плече, холод в пальцах, пустоту в груди. Оно сожжёт воспоминания о лице, полном горького сожаления, о разбитом сердце. Оно решит все вопросы. Не будет больше ни страха, ни борьбы, ни этого невыносимого одиночества. Соблазн был огромным. Он звал, как тихая, убаюкивающая песня. «Отпусти…» «…Ты устал…» «…Всё кончено.» Пальцы его правой руки дрожали от напряжения. Суставы белели. Ещё какое-то время — и они разожмутся сами. Природа возьмёт своё. Не надо даже выбирать. Просто перестать сопротивляться. Бинхэ зажмурился. Внутри не было ярости, не было желания отомстить. Была только усталость и глубокая, кровоточащая обида. Глухая, всепоглощающая усталость разбитого существа. И тогда, из самых потаённых глубин, оттуда, где жила та самая упрямая жизнестойкость, поднялся не голос, а ощущение. Вспышка ярости, но не на мир или Учителя. Ярости на саму эту слабость. На эту готовность сдаться. Это было дикое, необузданное, чуждое ему самому чувство. Оно сожгло усталость, как лава сжигает сухую траву. НЕТ. Это не было словом. Это был рык его крови. Неясное воспоминание о тысячах предков, которые цеплялись за жизнь на обрывах куда более страшных, чем этот. Они не сдавались. И он — их кровь — тоже не сдастся. Его левая рука, которая беспомощно скользила по стене, вдруг с силой врезалась в скалу. В момент крайней нужды, когда воля к жизни столкнулась со смертельной угрозой, тело ответило изменением. Ногти на его пальцах потемнели, удлинились на пол-цуня, стали твёрдыми и острыми, как обсидиановые кинжалы. Чёрные, заострённые демонические когти с хрустом вонзились в камень, найдя, за что зацепиться там, где человеческие ногти бессильно скользили. Кожа содралась в кровь, но он впился. Рыча от напряжения, чувствуя, как мышцы спины и рук горят огнём, Бинхэ начал подтягиваться. Цунь. Ещё цунь. Казалось, кости вот-вот треснут, а сухожилия лопнут. Но они держали. Проклятая, чужая сила в его жилах держала. Он не думал о том, чтобы жить. Он думал о том, чтобы не упасть. Это было достаточно. Это было всё. С немыслимым усилием он забросил локоть на край карниза, за которым промахнулся. Потом подтянул тело. И, наконец, всей грудью перевалился на твёрдую, плоскую поверхность.

***

Ло Бинхэ лежал на камне, задыхаясь, и смотрел в чёрный потолок Бездны. Демонические когти на левой руке медленно укорачивались, возвращаясь к обычному виду, оставляя пальцы окровавленными, но целыми. Из его рта вырывались не крики, а хриплые, прерывистые звуки, не то смех, не то плач. В глазах стояли слёзы, но это были не слёзы отчаяния. Это были слёзы ярости. На себя. На свою минуту слабости. На пропасть, которая его не взяла. И на то острое, новое знание о самом себе, которое он только что получил. Он был жив. Он выбрал это. И теперь, каким бы страшным ни был этот выбор, он должен был с ним жить. Он поднял окровавленную, дрожащую руку перед лицом, разглядывая содранную кожу. Чёрные, острые когти исчезли, но память о них — и о той силе, что их породила — горела в его сознании. Это была уже не рука ученика, берегущего каждый палец для точных движений мечом. Это была рука того, кто цепляется. Кто выживает. Чья кровь хранит тайны. Медленно, превозмогая новую, другого качества боль, Бинхэ поднялся на ноги и, не оглядываясь на пропасть, двинулся дальше вверх по каменному серпантину, ведущему в неизвестность. Впереди была только тьма. Но теперь она была предпочтительнее яркого, обманчивого конца внизу. Он сделал свой выбор.