Я ПРОВЁЛ 1000 ДНЕЙ ХАРДКОРНОГО ВЫЖИВАНИЯ В БЕЗДНЕ

Боль пришла не сразу. Сначала был только ветер — пронзительный, воющий свист в ушах, вырывавший из лёгких воздух и крик, так и не успевший оформиться. Потом — расплывчатое пятно света над головой, которое стремительно уменьшалось, превращаясь в зловещую багровую щель, а затем и вовсе в исчезающую точку. Мир, в котором существовали свет, долг и смысл, ушёл вверх. Осталась только тьма, давящая, абсолютная, и нарастающий рев падения. Потом — первый удар. Он пришёлся в бочину о каменный выступ, вспышкой белого огня в рёбрах. Мир кувыркнулся, перестал быть вертикальным. Бинхэ, потерявший ориентацию, мельком увидел стремительно скользнувшую мимо чёрную базальтовую стену, усеянную острыми зубьями скал. Тах. Тах. Тах. Не удары — а чудовищные толчки, сотрясающие кости, разрывающие плоть. Каждый выступ, каждая скала встречала его тело жестоким каменным поцелуем. Лямка поясного ремня лопнула с сухим щелчком. Ло Бинхэ кувыркался в ревущей пустоте, как тряпичная кукла, брошенная разгневанным ребёнком. Он не пытался зацепиться за пролетающие мимо выступы на отвесной стене. Не пытался собрать Ци, чтобы защитить тело от ударов. Руки безвольно болтались. Внутри была тишина страшнее воя ветра. Пустота. Та самая, что образовалась в груди в тот миг, когда рука Учителя, твёрдая и неумолимая, упёрлась ему в раненую грудь. Лицо… Лицо Шицзуня стояло перед внутренним взором, ярче вспышек боли. Не гневное. Не жестокое. В глазах, обычно таких ясных и мудрых, было… сожаление. Именно это ранило глубже всего. Было ли это сожаление о поступке, который он собирался совершить? Или о том, что его лучший ученик, тот, кого он вырастил, которому доверял, оказался… кем-то иным? Презренным демоном с грязной кровью? Бинхэ не знал. Знало лишь это новое выражение на знакомом лице — тяжёлый, скорбный взгляд и поджатые губы. которое Ло Бинхэ узнал за мгновение до того, как мир перевернулся, и новоявленный демон полетел вниз, в разверзшуюся под ним чёрную пасть. Последний, самый жесткий удар вогнал всё оставшееся сознание глубоко внутрь черепной коробки. Бинхэ приземлился на что-то плоское и очень, очень твёрдое — то оказался широкий каменный выступ. Воздух с хрипом вырвался из груди, и наступила тишина. Не полная: в ушах звенело, а где-то далеко внизу, сквозь густой гул в крови, слышалось медленное, мощное бульканье. Ло Бинхэ лежал, раскинувшись на холодной поверхности. Дышал. Каждый вдох был пыткой, наполняя лёгкие не воздухом, а едкой смесью запахов. Пахло пеплом, расплавленным камнем и чем-то резким, кислым — серой. Запах был тяжёлым, удушающим, чуждым всему, что Бинхэ знал раньше. Он открыл глаза. Над ним не было ни звёзд, ни ломаной линии света. Только непроглядная, бархатная чернота, нарушаемая слабым, зловещим свечением снизу. Багрово-оранжевое, как раскалённый уголь, оно подсвечивало клубящиеся в глубине пары, превращая их в кровавый туман. Боль медленно выползла из-под тяжелого одеяла шока. Она жила в каждом сантиметре его тела. Рёбра горели огнём. Спина была одним сплошным синяком. В запястье стреляло острой болью — вывих или перелом. Но всё это было ничтожно по сравнению с болью внутри. С той ледяной пустотой в груди, где ещё минуту назад билось обожание, преданность, любовь. Почему? Мысль была тупой, разбитой, как и он сам. Не «где я» или «что со мной». Только — почему. Почему именно он, Бинхэ, который старался изо всех сил? Который следовал каждому слову, ловил каждый взгляд, жил ради одобрения Шицзуня? Воспоминания накатили волной, солёной от слёз, выступивших на глазах. Последний бой. Глубокий лес, ночь. Вдалеке всё ещё слышны глухие хлопки сигнальных талисманов. Ледяной демон, величественно шагнувший из Преисподней. Они были только вдвоём с Учителем. Это была не битва — демон был слишком силен и будто играл с ними, как кошка с двумя уже порядком потрёпанными мышами. Бинхэ вспоминал, как рвал жилы, бился на пределе возможного, стремясь защитить Шицзуня, пока ледяной демон не коснулся его лба и в жилах не вспыхнуло что-то обжигающее, горячее и дикое. Сила, хлынувшая из ниоткуда, ширилась, распирала его. изнутри, просачивалась через кожу. Бинхэ упал на колени. А потом он увидел своё отражение в луже — искажённое лицо, светящиеся красным глаза, странную метку на лбу, похожую на язычок пламени. Демон ушёл. Бинхэ медленно обернулся, чтобы посмотреть на Учителя… и увидел тот самый взгляд. Не страх. Не радость того, что удалось избежать смерти. Осознание… И сожаление. Бинхэ содрогнулся всем телом, и от этого движения боль в боку вспыхнула с новой силой. Он застонал, тихо, по-детски беспомощно. Слёзы потекли по вискам, смывая пыль и кровь. Он не сдерживал их. Стыд, отчаяние и тотальное непонимание смыли всё, оставив после себя выжженную пустыню, в которой осталась только боль. Он был мёртв. Он почувствовал это ещё в падении, когда не стал сопротивляться ударам о скалы. Душа умерла там, наверху, от одного взгляда. Здесь лежало лишь окровавленное, сломанное тело, которое почему-то продолжало дышать Он попытался пошевелить пальцами правой руки. Они отозвались тупой, далёкой болью, но слушались. Потом — левой рукой. Затем Бинхэ с нечеловеческим усилием, с хриплым стоном, вырвавшимся из пересохшего горла, перекатился на бок. Песок и острые камешки впились в щёку. Открылся вид вниз, к источнику света. И дыхание перехватило уже не от боли. Бездна. Не просто яма или ущелье. Бесконечная, всепоглощающая. Отвесные чёрные стены, уходящие в багровую дымку, и далеко внизу, извиваясь гигантской огненной змеёй, медленно текла лава. Настоящая, жидкая, раскалённая докрасна река из жидкого камня и невыносимого жара. Её адский свет выхватывал из тьмы ближайшие уступы, делая их похожими на гнилые, окровавленные зубы в пасти великана. Жар от огненной реки достигал даже сюда, обдавая лицо сухими, удушающими потоками отравленного воздуха. Это было место за пределами мира. Место, куда сбрасывают ошибки человечества. Куда сбросили и его. Ещё одна судорога рыдания прошла через Бинхэ. Он сжался в комок, стараясь стать меньше, стремясь исчезнуть. Камень под ним был холодным и безразличным. Бездна внизу — молчаливой и пылающей. Как? — прошелестела в голове новая мысль, слабая, как пламя на ветру. Как я выжил после такого падения? Ответ пришёл вместе с пульсирующей болью в висках и странным, едва уловимым внутренним теплом, которое пыталось залатать самые страшные повреждения. Не его Ци, чистая и отлаженная годами тренировок. Что-то иное. Грубое, большое, упрямое. Нечто чужеродное. И всё же — часть его. Он не знал, от кого из родителей пришёл этот дар — или проклятие. Знало лишь его тело, упрямо цеплявшееся за жизнь, когда душа уже отреклась от жизни. Ирония была горше серы на языке. Шицзунь отрёкся от него из-за этой чужой крови. И именно эта кровь теперь не давала ему тихо угаснуть на холодном каменном уступе. Он лежал, прижавшись окровавленной щекой к холодному камню, и плакал. Плакал о разбитых иллюзиях. О доверии, которое в один миг рассыпалось в прах. О белом ханьфу и зелёном поясе, которые теперь были лишь окровавленными лохмотьями. О прежней жизни, которую не вернуть. Он не хотел жить. Но смерть, похоже, тоже не спешила забирать его. И где-то в самой глубине, под грудой обломков его прежней жизни, под холодным пеплом отчаяния, шевельнулось нечто первобытное. Не желание. Инстинкт. Тот самый, что заставлял его лёгкие наполняться едким воздухом, а глаза — медленно, преодолевая боль и слёзы, осматривать ближайшие очертания в зловещем оранжевом свете в поисках какого-либо движения. Он не хотел жить. Но он ещё не умер. А Бездна, молчаливая и безразличная, смотрела на него своим единственным багровым глазом, дожидаясь, когда эта последняя, чужая искра в нём погаснет… или будет безжалостно растоптана.