Я ПРОВЁЛ 1000 ДНЕЙ ХАРДКОРНОГО ВЫЖИВАНИЯ В БЕЗДНЕ

Голод был его постоянным спутником. Он скручивал желудок пустыми судорогами, которые становились только острее с каждым шагом. Поясная сумка с рисовыми лепёшками, сушёным мясом, сменой белья и прочими мелочами цивилизованного существования, кажется, оторвалась в первые же секунды падения, когда лямки ремня лопнули. Бинхэ не нашёл её рядом с собой. А всё, что хоть отдалённо напоминало пищу в этой каменной пустыне, — странные лишайники, кожистые наросты на скалах, бледные грибы в щелях — выглядели ядовитыми и вызывали в горле спазм отвращения. Некоторые растения висели на недосягаемой высоте. Желудок сводило пустыми судорогами, но он заставлял себя игнорировать их, как игнорировал всё остальное, кроме необходимости двигаться и искать убежище. Неделю — если можно было мерить время сменой циклов сна и всё новых маршрутов — он выживал на одной воде из редких ручейков, слабея с каждым днём, но заставляя себя карабкаться вверх по каменному серпантину, всё дальше от раскалённого дна. Именно на одном из таких подъёмов он увидел пещеру. Не просто тёмную щель, а настоящий, широкий провал на высоте около тридцати чжан над основным уровнем скал. Из её тёмного зева исходил слабый поток прохладного, менее отравленного воздуха и слышалось вожделенное журчание воды. Но что привлекло его внимание сильнее — вокруг входа, на каменных уступах, лежали странные, овальные предметы, напоминающие пустые полупрозрачные раковины блекло-синего цвета. Они были размером с большую тарелку. Это был знак — возможно, укрытие какого-то существа, но также и потенциальная возможность. Раковина могла служить сосудом. А прохлада и вода были бесценны. Риск войти в чужое логово казался меньшим злом, чем медленное умирание от голода и истощения на открытом ветру. Пещера оказалась обширным гротом, чей свод терялся в непроглядной темноте. Стены были покрыты странным мхом, излучавшим призрачное сине-зелёное свечение, достаточное, чтобы различать очертания. А по дальней стене, сверкая в этом неземном свете, струился самый полноводный ручей из всех, что он видел в Бездне. Это было чудо. Бинхэ, шатаясь, дополз до воды, жадно напился ледяной, чистой влаги, и силы окончательно оставили его. Он рухнул на каменистый пол в нескольких шагах от ручья и провалился в тяжёлый, беспамятный сон, где не было даже лоскутных обрывков кошмаров.

***

Он не почуял запаха — свой собственный, человеческий, смешанный с запахом крови и пота, перебивал всё. Не услышал тихого, влажного шуршания, похожего на то, как кто-то волочит мокрый мешок по гравию. Первое прикосновение было холодным и неожиданно нежным. Что-то влажное и упругое коснулось его обнажённой щиколотки. Бинхэ вздрогнул во сне, но не проснулся. Второе прикосновение было уже иным. Острый, жгучий укол, словно от шипа. Бинхэ вскрикнул и сел, дико озираясь в синеватом полумраке. Прямо перед ним, в сантиметре от его колена, сидело нечто. Приземистое, размером с крупную кошку. Его овальное тело было покрыто не панцирем, а чем-то вроде полупрозрачной, синеватой кожи, сквозь которую просвечивали тёмные внутренности. Шесть коротких лап с крючковатыми когтями цепко держались за камень. Но самое страшное — передняя часть, лишённая глаз. Там зияло лишь складчатое отверстие, из которого выдвигались две серые, костяные мандибулы, капавшие едкой слизью. Именно один из этих костяных отростков и впился ему в ногу. Бинхэ отшатнулся с криком, отползая от твари перед собой. Существо не стало преследовать. Оно лишь медленно, с отвратительным чавкающим звуком, втянуло мандибулы, на кончиках которых алели капли его крови. И издало тихое, булькающее шипение. Ответом ему послышалось ещё несколько таких же шелестящих звуков из темноты. И оттуда, из щелей в полу и стенках грота, выползли другие твари. Пять. Семь. Десять. Они медленно, не спеша, окружали его, их синеватые тела колыхались при движении, как студень. Они не бросались в атаку. Они стекались, как падальщики на пиршество. Запах свежей крови, его крови, витал в воздухе, и он будоражил их. Бинхэ вскочил на ноги, сердце колотилось, сжимая горло. Он огляделся в панике. Вход в пещеру был за его спиной, но до него — несколько чи открытого пространства, кишащего этими мерзкими существами. Он сделал неверный шаг — не назад, к выходу, а вбок, к стене, надеясь нащупать что-то, за что можно ухватиться. Это была ошибка. Одно из существ, самое крупное, шипя, бросилось ему под ноги. Бинхэ попытался отскочить, но его травмированная, ослабевшая конечность подкосилась. Бинхэ грузно рухнул на бок, и в тот же миг острая боль впилась ему в бедро. Другое чудовище, воспользовавшись моментом, вцепилось мандибулами в его плоть, прокусывая порванную ткань штанов. Крик Бинхэ был полон чистого, животного ужаса. Он заткнул его, бешено замахал руками, пытаясь стряхнуть с себя тварь. Она держалась мертвой хваткой, её тело волочилось за ним по камням. А вокруг… вокруг уже начинался пир. Учуяв кровь, два других существа не стали ждать его смерти. Они с шипением набросились друг на друга прямо перед его лицом, яростно сцепившись костяными отростками, разрывая друг другу полупрозрачную кожу в борьбе за будущую добычу. Из разодранных боков брызгала вязкая, пахнущая йодом и гнилью жидкость. Остальные медленно, неотвратимо сжимали кольцо, их безликие «головы» поворачивались в его сторону. Это был конец. Грязный, медленный, в холодной темноте, в окружении этих мерзких, тихо чавкающих тварей. Отчаяние перешло в ледяную, чистую ярость. НЕТ! Нездесь, не так!.. Он рванулся, отдирая от бедра вцепившееся существо — клочок плоти остался в его челюстях. Бинхэ откатился к стене, судорожно оглядывая в пещеру, ища хоть что-то. И его взгляд упал на камень. Не просто булыжник, а огромную, плоскую плиту, частично отколовшуюся от стены и лежавшую неподалёку. Она была размером с небольшой стол и должна была весить невероятно много. У Бинхэ не было выбора. Подхлёстываемый адреналином и ужасом, он нашел в себе силы, о которых не подозревал. С рычанием, больше похожим на предсмертный хрип, он поднял плиту. Мускулы на руках и спине налились свинцом, кости затрещали. Он не думал о технике, о Ци. Он думал о том, чтобы раздавить, уничтожить, стереть с лица земли это омерзительное шевелящееся пятно перед ним. И обрушил камень вниз. Раздался звук, от которого сжалось всё внутри. Не хруст, а глухой, сочный хлюп с последующим скрежетом ломающегося хитина и раздавливаемой плоти. Плита придавила к полу то существо, что дралось со своим сородичем. Один из них был расплющен мгновенно. Второй, наполовину придавленный, забился в агонии, издавая тонкий, пронзительный свист. В гроте воцарилась тишина. Шипение оборвалось. Остальные существа замерли. Их слепые, основанные на иных чувствах головы были повёрнуты к месту казни. А затем, беззвучно, как прилив, отхлынув, они поползли прочь. Одно за другим, они скользнули обратно в свои щели, в темноту, оставив на камнях лишь влажные, мерзкие следы. Пиру пришел конец. Жертва только что стала палачом. Бинхэ стоял, тяжело дыша, всё ещё сжимая в пальцах край каменной плиты. Потом его руки разжались сами, и он снова рухнул на пол, теперь уже рядом с жуткой лужей, растёкшейся из-под камня. Дрожь била его всего, мелкая, неконтролируемая. Из ран на щиколотке и бедре сочилась кровь, смешиваясь с грязью. Желудок, уже и без того пустой, свело такой судорожной спазмой голода, что в глазах потемнело. Его взгляд упал на ту самую, ещё дёргающуюся, наполовину раздавленную тушу. Из размозжённого бока сочилась вязкая жидкость, но виднелись и куски более плотной, белесой плоти. Мысль была чудовищной, но неумолимой. Еда. Преодолевая отвращение, он отломил кусок. Мясо было холодным, скользким, пахло болотом и медью. Он положил его в рот. Вкус… вкус был невыносимым. Горьким, едким, с привкусом разложения и едкой слизи. Его тело взбунтовалось. Он тут же выплюнул комок, и пустой желудок вывернуло наружу сухой, мучительным спазмом. Он лежал, давясь и плача от бессилия и гадливости. Но когда приступ прошёл, в голове прояснилось. Он лежал и смотрел в синеватый потолок. «Я жив.» Мысль была плоской, безэмоциональной, как поверхность камня. Я убил. Я не дал себя съесть. Он сделал это не изящным ударом меча, не могучей техникой Ци. Он сделал это грубой, первобытной силой и слепой яростью. И это сработало. Эта мысль, как ледяная вода, окатила его, смывая остатки паники. Если он жив после этого, значит, смерть здесь не предопределена. Она — лишь одна из опций, самая лёгкая. А он только что выбрал другую. Тяжёлую, грязную, страшную. Но он выбрал её. Ещё одна мысль пришла следом, уже более чёткая, как отточенный клинок: Раз я выбрал жить, значит, у меня должна быть причина. Причина, чтобы просыпаться, чтобы драться с этими тварями, чтобы терпеть голод и боль. И причина была. Она сидела в его груди колючим, не переваренным комом. Он должен выбраться. Он должен посмотреть в глаза Учителя и спросить. Просто спросить. Ничего больше. Этого будет достаточно. Этого хватит, чтобы двигаться дальше.

***

Несколько недель спустя его маленькая крепость была готова. Грот он зачистил с методичной жестокостью. Входы в щели были завалены. В углу лежала груда тех самых существ — он назвал их «пещерными слизнекрабами» — чьи полупрозрачные панцири-шкурки он с трудом отделил. Они могли пригодиться. Бинхэ научился различать менее ядовитые грибы, нашёл заросли съедобного, хоть и противного на вкус, лишайника. Жизнь свелась к простым, жестоким ритуалам. И вот, в один из вечеров, сидя у огонька и растирая в самодельной ступке — углублении, которое он неделями долбил и шлифовал в подходящеп плоском куске породы заострённым обломком камня — минерал для чернил, он осознал внутреннюю тишину. Тот мучительный внутренний диалог смолк, задавленный рутиной выживания. И в этой тишине, как из глубокого, забытого колодца, поднялся знакомый, раздражённый голос. «Слава всем тёмным и светлым силам! Он наконец-то перестал ныть достаточно громко, чтобы я мог пробиться на край его сознания! Знаешь, сколько времени я потратил, стучась в эту твою замшелую крепость из самобичевания? Годы! Ну, ладно, недели… но это было невыносимо скучно!» Бинхэ не вздрогнул. Он просто замер, а потом медленно поставил ступку на камень. В его груди что-то ёкнуло — не страх, а… облегчение. Странное, нелепое облегчение. «Мэнмо», — мысленно произнёс он, и это было не вопросом, а утверждением. «Вот именно! Тот самый, кого ты благополучно забыл и замуровал, как ненужный хлам!» — демон сновидений фыркнул, и в его «голосе» слышалось неподдельное, оскорблённое высокомерие. «Мы с тобой, между прочим, уже несколько лет бок о бок! Я учил тебя ловить лунных зайцев в саду из шёлка! Плести сны и иллюзии, неотличимые от реальности, способные свести с ума самого Небесного Императора! А ты! Ты взял и в момент своей маленькой личной драмы воздвиг такой ментальный блок, будто я тебе последний враг, а не… не…» Он запнулся, не находя подходящего слова и захлебываясь слюной. «Не навязчивый старый ворчун, который вечно критиковал мои сны о полётах с Учителем?» — мысленно парировал Бинхэ, и на миг в его памяти всплыло тёплое, невозможное ощущение — парение над облаками рядом с тем, чей образ теперь причинял только боль. «Критиковал, потому что они были до крайности слащавы и не имели никакого аналога в реальности! Ты никогда не летал с ним! Это была чистая, приторная фантазия!» — отрезал Мэнмо. Тишина в сознании Бинхэ сгустилась, стала тяжёлой. Да, это была фантазия. Как и многое другое. Грусть, острая и знакомая, снова накатила волной. Мэнмо, почувствовав эту перемену, раздражённо цокнул — мысленно. «О, опять… Ладно, забудь. Не в этом суть. Важно, что ты заперся. И едва не угробил нас обоих своим героическим отчаянием. Я не могу существовать в вакууме, юноша. Твоё сознание — мой сосуд. Твои сны — моя плоть и кровь. Кончишься ты — испарюсь и я. Так что давай договоримся: никаких благородных порывов разжать пальцы, а? Хотя бы ради моей спокойной и безбедной старости внутри твоей, надо сказать, крепкой, но бедовой черепушки.» Ирония была густой, как смола, но сквозь неё проступала суровая правда. Симбиоз. Мэнмо был привязан к нему жизнью и смертью. Это была не любовь, не дружба. Это был взаимный интерес, холодный и практичный. Но это была связь. Ит ещё одна, новая причина цепляться за этот каменный выступ над пропастью. Нельзя сдаваться. Из-за Бинхэ может погибнуть ещё один. «Значит, ты мой вечный, невыносимый пассажир», — мысленно вздохнул Бинхэ, уже чувствуя, как грусть понемногу отступает перед этой старой, колючей привычкой. «А ты — мой неопытный, слишком сопливый для этого ада и вечно попадающий в неприятности капитан!» — отозвался Мэнмо. «Великолепный экипаж. Просто песня. Ну что, будем выплывать из этого болота, «напарник»? Или желаешь продолжишь пялиться на огонь и вздыхать? Так милости просим, мы же никуда не торопимся!» Бинхэ не ответил. Он взял заострённый кусок сланца и обмакнул его в чернила. На гладкой поверхности стены у своего ложа он начал выводить первые знаки. «День… не знаю, который. Убил существо. Назвал… пещерный слизнекраб.» Рисунок был коряв, но передавал суть: овальное тело, лапы, страшные мандибулы. Потом он перенёсся на плоскую плиту у входа, описывая свойства ручья. На полу у очага появились заметки о грибах. Он вёл свою летопись на всём, что было достаточно плоско и находилось в пещере. Но на задворках тех записей, в углах плит, проступали другие слова. «Он смотрел с сожалением. Почему?» «Чего я не увидел?» Иногда линии этих слов расплывались, как будто на камень падала невидимая капля. Бинхэ не стирал их. Это была часть правды. Незаживающая, но уже не гниющая рана. А в глубине его сознания Мэнмо наблюдал. Его бесконечный поток сарказма на время иссяк. Он видел, как этот измазанный сажей и кровью юноша, с глазами, в которых ещё не погасла боль, но уже появилась упрямая решимость, возводил из камней и чернил свой хрупкий, но единственный мост через бездну. И в этом молчании, возможно, таилась та самая, тщательно скрываемая, колючая забота демона. Демона, которому, как и Бинхэ, больше некуда было деться.