Голод предков

Гарри Поттер скинул мантию на спинку ближайшего кресла, с любопытством оглядывая библиотеку. Пыльный воздух мерцал в лучах заходящего солнца, пробивавшихся сквозь высокие окна. — Ну, комитет по конфискации, наконец-то, сдался, — объявил он, проводя рукой по волосам. — Половина состояния Малфоев теперь пойдет на фонд восстановления Хогвартса. Драко, конечно, скривился, будто лимон съел, но подписал всё без лишних слов. Кажется, он просто хочет поскорее забыть обо всём этом. А вы что тут делаете? Нашли что-нибудь интересное среди этого… антиквариата? — Он обвел рукой комнату, полную мрачных портретов и громоздкой мебели. Рон, бледный как мел, заслонил собой комод, делая вид, что изучает узор на ковре. — Э… нет, ничего такого, — пробормотал он, слишком громко и слишком быстро. — Сплошная скукотища. Фамильные гербы, старые свитки… Гарри прищурился. Он знал своего лучшего друга слишком хорошо. Рон Уизли врал отвратительно, а сейчас он был похож на пойманного с рукой в банке с печеньем. — Серьёзно? — Он сделал шаг вперёд, и его взгляд скользнул с лица Рона на Гермиону, которая всё ещё опиралась о стеллаж, стараясь дышать ровнее. — Гермиона, с тобой всё в порядке? Ты выглядишь… больной. Она заставила себя улыбнуться, надеясь, что это выглядело хоть сколько-нибудь естественно. Ледяное покалывание в руке медленно отступало, оставляя после себя странное, тяжёлое онемение, как после ушиба. — Всё в порядке, Гарри. Просто нагнулась слишком резко, чтобы посмотреть на нижнюю полку, и закружилась голова от духоты. В этой библиотеке, кажется, не открывали окна со времён короля Артура. Она отвела взгляд от его пронзительных зелёных глаз и взглянула на портрет над камином — ту самую суровую ведьму с нефритовой брошью-грифоном. И ей показалось, что уголки губ женщины на полотне дрогнули в едва уловимой усмешке. Она знает, — пронеслось в голове у Гермионы. Она видела всё. Гарри, не совсем убеждённый, кивнул. — Ладно… Смотрите, не перетрудитесь. Малфои десятилетиями копили здесь всякую дрянь. Половина этого может быть проклята или… хуже. — Он бросил взгляд на комод, который Рон всё ещё пытался незаметно прикрыть собой. — Что это у тебя там, Рон? Нашёл секретную коллекцию сливочного пива? Рон вздрогнул, будто его ударили током. — Что? Нет! Это просто… старый комод. Пустой. — Он нервно кашлянул. — Слушай, Гарри, раз уж ты здесь, может, сходишь на кухню, организуешь нам чего-нибудь выпить? А то я уже готов есть собственный ботинок. Это была отчаянная попытка сменить тему, и Гарри это понял. Он посмотрел на Гермиону, которая старалась выглядеть спокойной, и на Рона, который готов был провалиться сквозь землю. Что-то тут было не так. Но он решил не давить. Возможно, они наткнулись на что-то личное, связанное с семьёй Малфоев, и ему не хотелось смущать их ещё больше. — Ладно, — сдался он, поднимая руки в знак мира. — Я пойду, поищу того домового эльфа… что там его имя? Типпи? Он, кажется, всё ещё тут скрывается. Принесу вам чаю и сэндвичей. — Он развернулся и направился к выходу, но на пороге остановился. — Но если вы найдёте хоть одну вещицу с меткой Пожирателей смерти — не трогайте её. Просто позовите меня. Хорошо? — Конечно, Гарри, — поспешно заверил его Рон. — Никаких тёмных артефактов. Только скучные книги и пыль. Клянусь. Как только шаги Гарри затихли в коридоре, Рон выдохнул с таким облегчением, что его плечи опустились. — Блин, Гермиона, я чуть не умер! Он всё понял! Он всегда всё понимает! — Он ничего не понял, Рон, — устало прошептала Гермиона, наконец отойдя от полки. Она посмотрела на свою руку. На коже, чуть ниже запястья, проступил лёгкий, едва заметный синяк, похожий на тень. Она провела пальцем по нему — кожа была холодной. — Он просто видит, что мы нервничаем. — Потому что мы и правда нервничаем! — Рон указал на комод. — Там лежит штуковина, которая пьёт кровь и показывает кошмары! Это ненормально! И теперь… теперь я ещё вижу, как у тебя мурашки по коже бегут! Он был прав. Это было ненормально. Но именно это и не позволяло Гермионе просто захлопнуть крышку и уйти. Это была загадка. Древняя, тёмная и опасная, но загадка. А её ум уже работал на высокой скорости, пытаясь проанализировать, систематизировать, понять. — Он среагировал на кровь, — повторила она, больше для себя, чем для Рона. — Кровь — это жизнь, это магия, заклинаемая в самых древних ритуалах. Это ключ. Но ключ к чему? К комоду? К шкатулке? Или к чему-то ещё, что скрыто внутри? Она снова посмотрела на портрет ведьмы. Та теперь смотрела прямо на неё, и её взгляд был полон не презрения, а… ожидания? Нетерпения? — Рон, — сказала Гермиона твёрдо, приняв решение. — Мы не можем уйти. Мы не можем просто забыть об этом. — Можешь ещё раз объяснить, почему нет? — простонал он. — Потому что лично я уже готов забыть это очень и очень надолго. — Потому что если это артефакт такой силы, что он может создавать видения и… и чувствоваться на расстоянии, — она кивнула в сторону его руки, — то он не должен попасть в чужие руки. Мы должны понять это сами. Мы должны контролировать это. — Контролировать? Гермиона, мы даже не знаем, что это такое! — Именно поэтому мы и должны это выяснить, — она сделала шаг к комоду, её глаза горели решимостью, которая заставила Рона поёжиться. — Мы активировали его моей кровью. Значит, я теперь с ним связана. Эта связь — наша ниточка. Наше преимущество. Она протянула руку, собираясь снова прикоснуться к холодному дереву, но тут же отдёрнула её, почувствовав резкий, ледяной укол в кончиках пальцев. Шкатулка не хотела, чтобы её трогали. Она хотела только одного. Больше крови. Гермиона сжала онемевшую руку в кулак. — Хорошо, — прошептала она. — Не прикасаться. Но мы не уходим. Мы исследуем. Мы найдём всё, что можно, об этом комоде, об этой комнате, об этой истории. Мы должны понять, что мы призвали. Где-то далеко, в Азкабане, Беллатрикс Лестрейндж прижалась лбом к ледяной стене своей камеры, и её шёпот был сладким как яд. — Ищи, девочка, — шипела она, и её дыхание рисовало инеем на камне. — Ищи.

***

Рон залпом выпил бы всё сливочное пиво в Хогсмиде, если бы оно оказалось у него в руках. Его лицо было бледным, а веснушки выделялись, как тёмные звёзды на бледном небе. — Что мы призвали? — он прошептал с таким ужасом, будто Гермиона предложила им погладить василиска. — Это звучит так, будто мы вызвали какого-то демона! Или… или что-то вроде того! Может, это и есть демон? В комоде! — Не будь драматичным, Рон, — отрезала Гермиона, но её собственный голос дрожал. Она всё ещё чувствовала холодок в руке, эхо того ледяного прикосновения. — Это не демон. Это предмет. Очень старый, очень мощный и, судя по всему, очень… голодный. Она обвела взглядом библиотеку, её взгляд скользнул по мрачным переплётам, тяжёлым шторам, портретам, которые, казалось, затаили дыхание. — Мы должны начать с контекста. Всё, что связано с этим местом. С этой семьёй. — Она указала на портрет над камином. — С неё. Они оба посмотрели на суровую ведьму. Её нефритовая брошь, вырезанная в виде грифона, казалось, поймала последний луч солнца и слабо светилась изнутри зловещим зелёным светом. — Ладно, — сдавленно сказал Рон. — И… как мы это сделаем? Спросим у портрета? «Эй, леди, твоя шкатулочка тут не пила случайно чью-то кровь?» Гермиона проигнорировала его сарказм. Она подошла к каминной полке, её пальцы скользнули по резному дереву, покрытому вековой пылью. — Портреты обычно запрограммированы на охрану семейных тайн. Они редко разговаривают с посторонними. Но… — Она прищурилась, разглядывая массивную раму. — Они часто реагируют на правильные стимулы. Ключевые слова. Символы. — Стимулы? — Рон с надеждой посмотрел на дверь, словно моля Гарри вернуться поскорее с едой и здравым смыслом. — Фамильные девизы. Гербы. — Гермиона повернулась к нему. — Рон, помнишь герб Блэков? Тот, что был на гобелене в Гриммо-плэйс? Рон нахмурился, копаясь в памяти. — Э… череп с каким-то щупальцем вместо языка? — Это не щупальце, это змея, — поправила она. — Но нет, это не Блэки. У Блэков был грифон. Вспомни, Сириус показывал нам. Чистокровные семьи часто используют мифических существ. Малфои — дракона, Блэки — грифона. Её взгляд снова упал на брошь ведьмы. — Грифон. Лев с головой и крыльями орла. Символ бдительности, свирепости и… защиты сокровищ. Она замолчала, осознавая значение своих слов. Защита сокровищ. — Ты думаешь, эта штука в комоде и есть сокровище? — спросил Рон, неверяще указывая на ящик. — Такое ощущение, будто оно само хочет кого-нибудь съесть, а не быть кем-то съеденным. — Сокровище не обязательно означает золото, Рон, — тихо сказала Гермиона. — Это может быть знание. Сила. Что-то, что они считали достаточно ценным, чтобы охранять даже после смерти. — Она посмотрела на портрет. — Мы должны попробовать. Обратиться к ней. — Обратиться? Гермиона, она смотрит на нас так, будто хочет наш череп добавить в свою коллекцию! Но Гермиона уже сделала шаг вперёд. Она выпрямила плечи, стараясь выглядеть уверенно, хотя её колени подкашивались. — Мадам, — чётко произнесла она, глядя в нарисованные глаза. — Мы пришли с уважением к дому Блэков. Мы ищем… понимания. Ничего. Только холодный, неподвижный взгляд. Рон ехидно фыркнул. — Отлично сработало. Может, споём ей песенку? — Domus Black, — попробовала Гермиона на латыни. Портрет не дрогнул. Она закусила губу, её мозг лихорадочно работал. Символ. Ключ. Что-то связанное с кровью, с наследием. И вдруг её осенило. Она вспомнила холодок на своей руке, странную связь, которую она почувствовала. Она была не чистокровной, но она коснулась этого, и это коснулось её. Это была её связь. Медленно, почти не дыша, Гермиона подняла руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулась холодного нефрита броши на портрете. Воздух затрепетал. Глаза женщины на портрете резко переместились, уставившись на палец Гермионы. Не двигаясь с места, не меняя выражения лица, она медленно, почти церемониально, кивнула. Затем её взгляд снова стал неподвижным, устремлённым в пустоту. Рон ахнул. — ВИДЕЛА? Ты видела?! Она посмотрела! Она кивнула! Это жутко! Но Гермиона уже была возбуждена, её сердце колотилось. — Это работает! Она признала прикосновение! Теперь… теперь спросим о… о хранителе. О хранителе секрета. Custos secretum! Портрет снова оставался неподвижным. — Может, «сокровище»? — предложил Рон дрожащим голосом. — Thesaurus! Или «комод»! Commode! Хотя звучит как-то по-туалетному. Гермиона игнорировала его. Она не сводила глаз с броши. Зелёный нефрит всё так же мерцал. — Нет. Не то. Кровь. Это началось с крови. Sanguis. Никакой реакции. Она чувствовала, как её уверенность тает. Они были так близки! Она уставилась на грифона, её ум лихорадочно искал связь. Грифон. Мифический страж. Страж чего? Сокровищ? Знаний? А что было самым ценным для таких семей, как Блэки? И тогда это пришло к ней. Просто, ужасающе и совершенно логично. — Sanguinis, — прошептала она, меняя падеж. Не «кровь», а «крови». Родительный падеж. Принадлежность. — Honor sanguinis. Честь крови. Воздух в библиотеке снова затрепетал, на этот раз сильнее. Глаза женщины на портрете внезапно вспыхнули тем же зловещим зелёным светом, что и её брошь. Её рот, тонкий и жестокий, приоткрылся, и голос, скрипучий и древний, словно скрип пергамента, прозвучал в полной тишине комнаты. — Honor sanguinis puri est aeternum. Честь чистой крови вечна. Сердце Гермионы упало. Чистота крови. Вот что это было. За её спиной Рон ахнул. — Оно заговорило! Оно на латыни заговорило! Это хуже, чем если бы оно просто кричало! Но портрет не закончил. Свет в его глазах пульсировал в такт слабому свечению броши. — Прикосновение признано. Воля почувствована. — Взгляд портрета скользнул по невидимой метке на руке Гермионы. — Но достоинство должно быть доказано. Vera potentia in sanguine revelatur. Истинная сила раскрывается в крови. Гермиона застыла, боясь пошевелиться. — Что… что мы должны сделать? — прошептала она. Лицо на портрете исказилось в чём-то, что должно было быть улыбкой, но было скорее оскалом. — Offerendo, — проскрипел голос. — Sed non tua. Принесите жертву. Мы голодны. Охваченные леденящим душу ужасом, они услышали, как в глубине комода что-то щёлкнуло. Тихий, влажный, окончательный щелчок, будто челюсти, полные игл, только что сомкнулись в предвкушении. Дерево ящика, казалось, на мгновение вздохнуло, и тонкая, почти невидимая струйка пара, холодного как могила, выскользнула из замочной скважины и растворилась в воздухе. Глаза женщины на портрете медленно потухли, вернувшись к своему прежнему, безжизненному состоянию, но на её губах застыла тонкая, презрительная усмешка — последнее напоминание о том, что грязнокровка осмелилась прикоснуться к наследию чистокровных Блэков и теперь должна заплатить за эту дерзость самой дорогой монетой. Где-то в Азкабане Беллатрикс Лестрейндж прижалась к стене, смеясь — беззвучно, истерично, её тело содрогалось от беззвучных конвульсий. Она провела грязным пальцем по сырому камню, и её глаза, горящие лихорадочным блеском, были устремлены куда-то далеко, будто она видела сквозь стены и расстояние. Её губы, потрескавшиеся и окровавленные, шептали обрывки древних слов, эхо которых только она одна могла услышать. Её безумие уловило отголосок магии её предков, тёмной и торжествующей, и в её искажённом сознании это было величайшей насмешкой — последний акт гордыни Дома Блэков требовал жертвы, и его орудием стала магглорождённая. Ирония была столь восхитительной, что слёзы лились из её глаз. Магия этого места, тёмная, старая и голодная, всегда находила путь. Она текла по жилам дома, ждала в тенях портретов, дремала в самых старых камнях. И теперь, через прикосновение не той, через признание, вырванное у древнего охранителя её упрямством и умом, через произнесённые слова — она прорвалась наружу. Даже через грязнокровку. Особенно через грязнокровку. Ибо какая жертва могла быть слаще и унизительнее, чем та, что была принесена сама собой тем, кого оно презирало больше всего? Но пугало в глубине души только одно Беллу, они с грязнокровкой были теперь связаны