Голод предков

Пыль висела в воздухе особняка на площади Гриммо, густая и сладковатая, с привкусом тлена и забытых клятв. Луч позднего сентябрьского солнца, пробившийся сквозь запыленное окно, резал полумрак библиотеки, выхватывая из тьмы позолоченные корешки фолиантов и свирепые лица предков Блэков на портретах. — Ну и дыра, — раздраженно бросил Рон, сдувая пыль с очередной стопки книг и тут же чихнув. — Можно подумать, что у Пожирателей было много времени на чтение. «Теория превосходства крови для начинающих»… Очаровательно. На растопку годится. — Не смей, — строго сказала Гермиона, не отрываясь от инвентаризационного свитка. — Мы здесь не для того, чтобы судить, а чтобы систематизировать. Министерство должно понять масштаб наследия, с которым имеет дело. Даже самая омерзительная книга может содержать историческую ценность. — Историческую ценность моего чиха, — пробурчал Рон, но все же отложил книгу в стопку «на экспертизу», а не в «костер», как он это мысленно окрестил. Гермиона вздохнула. Работа продвигалась медленнее, чем она надеялась. После войны особняк Блэков отошел государству, и теперь команда под ее началом пыталась навести здесь порядок. Вернее, команда — это громко сказано. Большую часть времени ей помогал только Рон, пока Гарри разбирался с последствиями войны в Отделе магического правопорядка. Она прошла между стеллажами глубже в зал, туда, где тень сгущалась до черноты. Луч ее волшебной палочки выхватил из мрака массивный комод из темного красного дерева, задвинутый в самый дальний угол. Он не походил на вычурную, помпезную мебель Блэков. Линии его были строгими, мощными, почти языческими. На фронтоне был вырезан сложный геральдический щит, который поддерживали два изможденных, тощих грифона с орлиными клювами и когтистыми лапами. Их каменные взгляды были полны надменности и свирепой гордости. От комода веяло древностью, куда более глубокой, чем генеалогические древа и предрассудки этого рода. — Рон, посмотри на это, — позвала она, чувствуя, как любопытство заставляет ее сердце биться чаще. — Что там? Еще один портрет тетушки, которая хочет проклясть нас во сне? — Он нехотя подошел, протирая руки о штаны. — Это не похоже на все остальное. Смотри, никакой позолоты, никаких змеиных мотивов. И замок… — Она провела пальцем по сложному резному замку, выполненному в форме того же геральдического щита. — Он магический, но не смертельно опасный. По крайней мере, не похоже. — Гермиона, может, не надо? — настороженно сказал Рон. — Помнишь, что с медальоном было? Лучше позвать кого-то? — Это просто комод, Рон, — она попыталась произнести заклинание «Алохомора». Ничего не произошло. Замок даже не блеснул. Древесина поглотила магию, словно воду. — Видишь? Не простое. Оставь в покое. Но Гермиона уже не слышала его. Ее пальцы скользили по гладкому дереву, ища скрытый механизм, зацепку. Инстинкт, тот самый, что всегда вел ее к самым опасным тайнам, подсказывал — тут есть что-то. Ее палец нащупал крошечную, почти невидимую щель у когтя одного из каменных грифонов. — Гермиона, не надо… Она нажала. — Ай! Острая, жгучая боль пронзила палец. Крошечная игла, черная и острая как шип, впилась в подушечку. Капля алой крови выступила и тут же впиталась в жаждущее дерево, исчезнув без следа. Комод с тихим, но гулким щелчком, от которого содрогнулся воздух, распахнулся. Рон вздрогнул и схватился за палочку. — Я же говорил! Внутри, на подушке из бархата, почерневшего от времени, лежала шкатулка. Не серебряная и не золотая, а вырезанная из цельного куска черного обсидиана, холодного и идеально гладкого. Она не отражала свет, а поглощала его, притягивая взгляд и пугая одновременно. На ее крышке был вырезан тот же геральдический символ — щит и грифоны. — Что это? — прошептал Рон, не сводя глаз с шкатулки. — Не знаю, — так же тихо ответила Гермиона. Острая боль в пальце уже прошла, сменившись странным, навязчивым покалыванием во всей руке. Она потянулась к шкатулке, забыв об осторожности, ведомая непреодолимым желанием прикоснуться. — Не трогай! — резко крикнул Рон, но было поздно. Ее пальцы сомкнулись на ледяной поверхности. Мир перевернулся. Закрытые глаза. Не боль. Всепоглощающая, белая от ярости пустота. Холодный, шершавый камень под щекой. Запах плесени, мочи и крови. Собственной крови. Сознание, расплывающееся в клочьях, цепляющееся за одну нить, за одно имя, что жгло изнутри ярче любого заклинания. Имя, которое она ненавидела больше всего на свете. Оно горело в темноте, как сигнальный огонь, как единственная цель. Грейнджер. Грейндж… Видение длилось мгновение. Гермиона с громким стуком отшатнулась, ударившись спиной о стеллаж. Книги с грохотом посыпались на пол. Она тяжело дышала, прижимая онемевшую руку к груди. В висках стучало, и сквозь этот стон она слышала испуганный голос Рона. — Гермиона! Гермиона, с тобой все в порядке? Что это было? Ты побледнела как полотно! Она не могла ответить. Перед глазами все еще стоял образ — не образ, чувство. Чувство голода. Такого всепоглощающего, безумного голода, что от него свело желудок спазмом. — Я… я… — она сглотнула ком в горле. — Это… артефакт. Очень древний. И очень темный. Надо… надо позвать кого-то.

***

Тишина в библиотеке после видения была оглушительной. Ее нарушал только тяжелый, сбитый ритм дыхания Гермионы и тревожное бормотание Рона, который метался между ней и зловещим комодом, не зная, что делать первым — помочь ей или забаррикадировать темную древесину. — Я сейчас же позову Гарри! Или кого угодно! Может, Мунди? Он в отделе таинственных штуковин… — голос Рона дрожал от беспомощности и страха. Он уже доставал из кармана мятую пачку леденцов, чтобы как-то успокоиться, но так и не раскрыл ее. — Нет! — выдохнула Гермиона, опираясь о стеллаж. Ладонь все еще ныла, и странное покалывание, словно от ледяных иголок, поднималось по руке до самого локтя. — Нет, Рон, никого не зови. — Ты что, не видела, что только что произошло? Ты чуть в обморок не грохнулась! Эта штуковина… она уколола тебя! Она выпила твою кровь! Это… это даже по нашим меркам черная магия! — он почти кричал, указывая пальцем на шкатулку, лежавшую в комоде как черная дыра, поглощающая свет и здравый смысл. «Она выпила твою кровь». Эти слова отозвались в Гермионе зловещим эхом. Она посмотрела на крошечную ранку на подушечке пальце. Кровь давно запеклась, но кожа вокруг была бледной, почти восковой. Она чувствовала это. Не просто видение. Это была связь. Односторонняя, тонкая как паутина, но неразрывная. — Именно поэтому мы никого не зовем, — сказала она тихо, но с той сталью в голосе, что заставила Рона замолчать и смотреть на нее с опаской. — Если мы позовем Мунди или любого другого авторитета, они конфискуют шкатулку, запечатают ее в десять слоев защиты и, возможно, уничтожат. Они не станут разбираться. Они увидят темный артефакт и поступят по протоколу. — А что в этом плохого? — искренне удивился Рон. — Так и надо! — Плохо то, что мы не узнаем, что это, — Гермиона выпрямилась, все еще держась за полку. — Он среагировал на мою кровь. На мою. Почему? Что в нем такого, что требует именно крови? Она посмотрела на Рона, видя его бледное, испуганное лицо. — Рон, — ее голос смягчился. — То, что я почувствовала… это был голод. Чей-то голод. Такой древний и сильный, что я почувствовала его здесь, — она прижала кулак к солнечному сплетению. Лицо Рона исказилось от дурного предчувствия. — Ты думаешь, это… он? — он не посмел произнести имя Волдеморта. — Нет, — покачала головой Гермиона. — Это было другое. Более личное. Более… одинокое. Внезапно из прихожей донеслись громкие голоса и звук открывающейся двери. — Гермиона? Рон? Вы тут? Голос Гарри. Рон метнулся к комоду и с грохотом захлопнул его. Щелчок замка прозвучал как выстрел. — Ни слова, — прошипела она Рону, и в ее глазах была настоящая паника. — Ни слова, я тебя умоляю! Гарри вошел в библиотеку, скинув мантию аврора. — Ну, мне удалось протолкнуть протокол по конфискации активов Малфоев через комитет… Что тут у вас? — он остановился, увидев их бледные лица. — Опять какой-нибудь портрет обливал вас помоями? — Что-то вроде того, — быстро ответил Рон. — Скука смертная. Сплошные фамильные гербы и пыль. Гарри внимательно посмотрел на Гермиону. — С тобой все в порядке? Ты выглядишь… уставшей. — Так оно и есть, — она заставила себя улыбнуться. — Просто много работы. Она почувствовала, как по руке снова пробежали ледяные иголки, будто артефакт в комоде насмехался над ее ложью. Она отвела взгляд от Гарри, и ее взгляд упал на портрет суровой ведьмы в черном одеянии с нефритовой брошью в виде грифона. И ведьма с портрета, казалось, смотрела прямо на нее с холодным презрением. Запереть комод было недостаточно. Заклятие было произнесено. Кровь была пролита. Дверь приоткрылась. И теперь что-то по ту сторону, древнее и голодное, терпеливо ждало, когда ее позовут снова. Где-то в кромешной тьме Азкабана, в камере, запечатанной заклятьями, Беллатрикс Лестрейндж внезапно замерла, прервав свой бесконечный монолог о Тёмном Лорде. Ее голова резко дернулась, словно она уловила тончайший, сладчайший запах. Ее сухие, потрескавшиеся губы растянулись в гримасе, похожей на улыбку. Она почувствовала это. Пробуждение. Ее наследие, ее маленькая, черная игрушка отозвалась на зов новой крови. Чужой, но такой мощной. — Кровь… — прошипела она в темноту, и ее глаза загорелись безумным, ликующим огнем. — Моя хорошая девочка… нашла мамочкину игрушку… Она засмеялась — сухим, скрипучим, как скрежет костей, смехом, от которого у тюремного дементора за стенами вытянулась дымчатая рука в немом вопросе. А в библиотеке Малфоев Гермиона непроизвольно потерла руку, по коже которой бежали мурашки. Она не знала, что это было, но почувствовала внезапный, иррациональный страх — ощущение, будто за ней только что наблюдали.