Голод предков

Рон отшатнулся так резко, что чуть не опрокинул стопку пожелтевших фолиантов. — «Принеси жертву»? — его голос сорвался на визгливый шёпот. — Это что вообще значит? Мы что, должны кого-то… принести в жертву? Этой штуке? Какой-то древней шкатулке?! Гермиона, бледная как полотно, не сводила глаз с комода. Внутри него снова послышался тихий, влажный шелест, словно что-то переворачивалось в полусне, пробуждаемое произнесёнными словами. — Нет, — сказала она твёрдо, хотя внутри всё сжималось от леденящего ужаса. — Это не буквально. Это не… ритуальное жертвоприношение. Это метафора. — Она обернулась к Рону, и в её глазах горела лихорадочная догадка. — «Истинная сила раскрывается в крови». «Принесите жертву». Рон, это же чистокровный фанатизм в самой своей сути! Они не считают свою кровь жертвой. Они считают её драгоценностью. Жертвой должна быть чужая кровь. Кровь тех, кого они считают нечистыми. Она снова посмотрела на свою руку, на невидимую метку, которую почувствовала. — Она признала моё прикосновение, но этого недостаточно. Чтобы получить доступ к секрету, к знанию… мы должны доказать, что разделяем их идеалы. Мы должны… пополнить её. — Пополнить? — Рон смотрел на неё с растущим ужасом. — Гермиона, ты сейчас говоришь так, будто мы с тобой собираемся вступить в клуб Пожирателей Смерти! Внезапно дверь библиотеки с скрипом отворилась. На пороге стоял Гарри, нагруженный свёртками с едой. Его лицо сразу же помрачнело, уловив напряжение в воздухе. — Что случилось? — он спросил, осторожно закрывая дверь за спиной. — Вы выглядите так, будто видели призрака. — Хуже! — выдохнул Рон, хватая Гарри за рукав. — Этот портрет заговорил! На латыни! Он сказал, что нам нужно принести жертву! Гарри уставился на них, затем на неподвижный портрет, затем на зловещий комод. Бутерброды в его руках внезапно показались ему до смешного незначительными. — Объясни, — коротко сказал он Гермионе. Она быстро, чуть запинаясь, изложила ему всё: кивок портрета, реакцию на «Честь крови», древний голос и его жуткие требования. — Я не думаю, что он хочет, чтобы мы кого-то убили, — заключила она. — Я думаю, он хочет… дани. Доказательства преданности старой вере. Капли крови того, кого они презирают. — Она посмотрела на Гарри, и её взгляд стал тяжёлым от понимания. — Гарри… он почувствовал тебя. Помнишь? Когда ты подошёл в первый раз, он среагировал. Твоя кровь… она для них самая осквернённая. Кровь Полукровки, выросшего среди магглей. Гарри почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он посмотрел на комод. Теперь он казался ему не просто старым предметом мебели, а спящим хищником. — Ты предлагаешь, что мы должны… дать ему мою кровь? — спросил он приглушённо. — Нет! — тут же выпалила Гермиона. — Ни в коем случае! Я думаю… я думаю, он хочет противоположного. Он хочет, чтобы мы принесли кровь того, против кого они настроены. Но не свою — чтобы доказать, что мы на их стороне. Чтобы доказать, что мы презираем тех же, кого и они. — Она замолчала, и следующая мысль заставила её побледнеть ещё больше. — Боже… а если он хочет крови маггла? — Или твоей, — шепотом произнос Гарри, — Думаю, что тебя они презирают больше полукровок. — Гарри, это всего лишь догадки, — она прикупила губу от напряжения, — Я пытаюсь что-то придумать, что-то предпринять, может быть ни одна моя мысль не является верной. Рон взял её за руку, тем самым пытаясь её успокоить, как-то сбавить напряжение. В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Трое друзей смотрели друг на друга, осознавая чудовищность ситуации. Они стояли на пороге чего-то древнего, тёмного и голодного, что требовало от них совершения акта насилия просто для того, чтобы получить ответы. Рон первым нарушил молчание. — Ладно, — сказал он с неестественной бодростью. — Отличный план. Давайте просто найдём какого-нибудь симпатичного ёжика, уколем его за лапку и капнем кровилько на эту дурацкую шкатулку. Всем же будет лучше, правда? Ёжик даже не заметит. Гермиона посмотрела на него с такой яростью, что он отшатнулся. — Рон, это не шутки! — А я и не шучу! — огрызнулся он. — Я предлагаю гуманное решение! Или ты предпочитаешь, чтобы это была моя кровь? Или Гарри? Или, не знаю, пойдём в Хогсмид и кого-нибудь похитим?! — Я не предлагаю никого ранить! — закричала Гермиона. — Я пытаюсь понять правила этой… этой вещи! — Может, правила надо просто нарушить? — тихо сказал Гарри. Они оба посмотрели на него. Он не сводил глаз с комода. Его лицо было напряжённым, но решительным. — Мы не Пожиратели Смерти. Мы не Блэки. Мы не собираемся никому причинять вред, чтобы угодить какому-то старому семейному реликту. — Он сделал шаг вперёд. — Гермиона, ты сказала, что он отреагировал на твоё прикосновение. Ты уже «в системе». Он признал тебя. Может,… может, ему просто нужно больше? Больше силы? Больше… тебя? Прежде чем Гермиона успела его остановить, Гарри резко подошёл к комоду и ткнул пальцем в тот самый завиток на дереве, который она трогала ранее. — Эй! — крикнул он. — Мы не принесём тебе ничьей крови. Мы не играем в твои садистские игры. Если ты хочешь говорить, то говори. Иначе мы тебя на дрова порубим и сожжём. Воздух вздрогнул. Вся библиотека замерла, словно в ожидании удара. Из глубины комода донёсся низкий, яростный гул, словно разбуженный осаждённый улей. Дерево под пальцем Гарри стало ледяным. А высоко на стене портрет ведьмы улыбнулся своей ужасной, беззвучной улыбкой. И на этот раз её голос прозвучал прямо в их головы, холодный и ясный, минуя уши. «Гордыня… всегда была погибелью твоего рода, мальчик. Ты предложишь дань. Или она найдёт тебя сама…» Трое друзей стояли, как вкопанные, парализованные не звуком, а внезапным осознанием — голос пришёл не извне. Он прозвучал внутри их сознания, холодный и властный, как прикосновение могильного камня. Воздух в заброшенной библиотеке внезапно стал густым и тяжёлым, словно его наполнили жидким свинцом. Даже пылинки, танцевавшие в лучах закатного солнца, замерли на месте, создавая сюрреалистичную, застывшую картину. Гарри дёрнул руку назад, будто коснувшись раскалённого утюга. Его палец, только что лежавший на замке, онемел и горел одновременно — но не ожогом, а каким-то внутренним, проникающим до костей холодом. — Что… что это было? — выдохнул Поттер, и его голос дрожал. Он бессознательно потер виски, словно пытаясь стереть чужое присутствие. — Он был… у меня в голове. Прямо вот тут. Гермиона дышала коротко и прерывисто, прижимая ладони к ушам, хотя понимала — это бесполезно. — Это… это похоже на легилименцию, но… на таком уровне… Это невозможно. Ни один маг не может так глубоко… «Возможно всё… для истинной крови… для той, чьё предназначение… переплетено с моим…» — тот же ледяной, бездушный шёпот проскрипел в их сознании, наполненный ядовитым весельем и древней надменностью. И тут комод снова подал голос. Но на этот раз это был не просто шелест. Это было царапанье — отчётливое, настойчивое, металлическое. Что-то маленькое, цепкое и неумолимое скреблось изнутри о массивное дерево, пытаясь пробиться наружу. Звук был настолько живым, что по спине Гарри пробежали мурашки. — Оно хочет выйти, — с ужасом осознал он, и его собственный голос показался ему чужим. — Мы его разбудили. Оно спало, а мы его потревожили. «Не оно… а она… Ждущая… Голодная… Она ждала столетия… ждала преданного слугу… чтобы снова вкусить… свободу… силу…» Внезапно Гермиона вскрикнула — коротко, от боли, а не от страха — и с силой сжала правое запястье. Из-под мантии на её бледную кожу медленно выступила алая, идеально круглая капля крови. Словно её укололи невидимой иглой или… укусили. — Гермиона! Рон инстинктивно бросился к ней, но она резко отстранилась, зажимая руку. — Нет! Не подходи ближе! — её голос дрожал, но в нём была решимость. — Это… это она. Она требует своей дани. Она не примет отказ. Она уже выбрала… канал. Рон, поборов парализующий ужас, с диким криком ярости и отчаяния схватил со стола массивный серебряный подсвечник. — Ладно, хватит это терпеть! — заревел он, замахиваясь на проклятый комод. — Я тебя сейчас на щепки разнесу, ты, говорящий ящик! Посмотрим, как ты там поёшь! «Попробуй… мерзкий предатель чистой крови… попробуй…» — голос в их головах зазвучал почти сладострастно, ядовито и насмешливо. «Каждый удар… отзовётся в тебе… Каждая щепка… станет твоей костью… Ты не сломаешь меня… ты лишь ускоришь наш союз… сделаешь проявление моей дочери… неизбежным…» «Дочери?» — промелькнуло в голове Гермионы. Рон замер с занесённым подсвечником, его ярость сменилась леденящим душу осознанием. Даже его разрушительный порыв, его попытка борьбы, могла сыграть на руку этой сущности. Он был бессилен. И в этот момент абсолютной беспомощности комод вдруг смолк. Царапанье прекратилось так же внезапно, как и началось. Давящее, чужеродное присутствие в их головах отступило, оставив после себя лишь звенящую пустоту, глухую головную боль и осадок первобытного, леденящего страха. Наступившая тишина была оглушительной. Было слышно только их прерывистое, сдавленное дыхание и бешеный стук сердец. — Всё, — первым нарушил тишину Рон. Его голос был хриплым от напряжения. — Всё. Мы заколачиваем эту штуку. Прямо сейчас. Мы находим самые толстые гвозди, самый тяжёлый молоток, и мы делаем так, чтобы никто и никогда не смог её открыть. Никогда. — Это не сработает, Рон, — голос Гермионы был плоским, безжизненным. Она всё ещё сжимала запястье, и на коже уже проступало маленькое, идеально круглое алое пятнышко, похожее на клеймо. — Ты же слышал. Она найдёт путь. Она уже… начинает связываться со мной. Она уже здесь. Она медленно подняла на них взгляд, и в её глазах был не просто страх. В них была тень обречённости, холодное понимание того, что нечто древнее и злое уже вцепилось в неё когтями. — Она хочет свою дань, — прошептала она. — И если мы не принесём её сами… добровольно… она возьмёт её силой. И заберёт гораздо больше. Тишина в библиотеке сгущалась, становясь осязаемой, как чёрная смола. Слова Гермионы повисли в воздухе, холодные и неоспоримые. Она не сводила взгляда с алого пятнышка на запястье, которое, казалось, пульсировало в такт её учащённому сердцебиению. Рон первым нарушил оцепенение. Он бросил подсвечник на пол с оглушительным лязгом, который заставил всех вздрогнуть. — Значит… что? — его голос сорвался на фальцет. — Мы просто… подчинимся? Будем приносить ей… дань? Какую дань? Что она хочет? «Кровь… конечно… Она дает силы моему дитя. Она будет свободна» — прошипел голос, но на этот раз он прозвучал только в сознании Гермионы. Она вздрогнула и судорожно сглотнула, её глаза расширились от ужаса и странного, болезненного узнавания. Она слышала его так же отчётливо, как если бы он стоял рядом, но её друзья лишь по её реакции поняли, что «диалог» продолжился. — Она говорит… кровь, — еле слышно прошептала Гермиона, отводя взгляд. Ей было стыдно, будто эти слова были её собственной, потальной мыслью. Гарри сжал кулаки. Его собственный шрам на лбу, заветный знак связи с Волан-де-Мортом, вдруг заныл тупой, знакомой болью. Это было другое, не магическое жжение, а глубокая, почти археологическая тревога, будто что-то древнее Тёмного Лорда пробудилось и потянулось к нему через века. — Нет, — твёрдо сказал он. — Никакой крови. Никаких даней. Мы не ведём переговоров с… с этим. Он подошёл к комоду, стараясь не прикасаться к нему, и обошёл его кругом. Дерево было тёмным, почти чёрным, с причудливой, неестественной резьбой, которая при ближайшем рассмотрении оказалась не просто узорами. Это были крошечные, искажённые сцены: фигурки людей, падающих в бездну, существа с когтями и пустыми глазницами, пожирающие друг друга. — Смотри, — Гарри указал на одну из фигур. — Это же… похоже на инферналов? Но… древних. Гермиона, превозмогая отвращение, подошла ближе. Её мозг, даже в состоянии паники, цеплялся за анализ. — Это не просто резьба, — её голос дрожал. — Это… это похоже на летопись. Предупреждение. Или инструкцию. Она провела пальцами по холодному дереву, чуть выше зловещих изображений, и тут же отдёрнула руку, будто обожглась. — Она… ей не нравится, когда я это рассматриваю. Она хочет действия. Не анализа. Внезапно Рон, который замер у окна, ахнул. — Ребята… смотрите. Он указал на стекло, покрытое слоем пыли. Снаружи, в саду, начинались сумерки. Но это были не обычные сумерки. Тени от голых деревьев и кустов стали неестественно густыми, плотными, почти живыми. Они извивались и тянулись к дому длинными, костлявыми щупальцами. Одна из теней, от старого дуба, упёрлась в стекло и медленно поползла по нему, как чёрная, маслянистая слизь, заслоняя последние лучи солнца. — Она не ограничена комодом, — с ужасом прошептал Рон. — Она уже снаружи. Она окружает дом. В тот же миг все свечи в библиотеке погасли разом, словно их задуло одним гигантским ледяным вздохом. Комната погрузилась во мрак, нарушаемый лишь тусклым, зловещим свечением, исходящим теперь от самого комода. Резьба на нём светилась тусклым багровым светом, как раскалённые угли, отбрасывая на стены движущиеся, ужасающие тени — повторение сцен, вырезанных на дереве. Из щели замка снова послышалось царапанье. Теперь оно было громче, настойчивее, и к нему присоединился новый звук — тихий, влажный смешок. Гермиона вскрикнула, на этот раз от резкой, пронзающей боли в запястье. Она зажмурилась, и перед её глазами пронеслись образы: древний алтарь в пещере, чаша, высеченная из чёрного камня, и что-то… тёмное и бесформенное, извивающееся внутри неё, жадно раскрывающееся навстречу алой струйке, стекающей с чьего-то запястья. — Она показывает мне… — задыхаясь, проговорила Гермиона. — Она показывает, как это было. Раньше. Она хочет… чтобы было снова. Гарри шагнул к ней, заслонив её от комода своим телом, хотя понимал всю бесполезность этого жеста. — Держись, Гермиона. Не смотри. Не слушай её. — Я… я не могу, Гарри, — её голос срывался на сдавленные рыдания. — Она слишком громкая. Она говорит, что… что я особенная. Что моя кровь... Она говорит, что я стану её лучшим сосудом. Слова повисли в тёмной комнате, наполненной багровым светом и звуками царапанья из-под замка. Трое друзей оказались в ловушке не просто с запертой дверью. Они оказались в ловушке с древним, голодным злом, которое уже выбрало свою добычу и медленно, неумолимо затягивало петлю. Идея просто заколотить комод гвоздями теперь казалась детской, смехотворной наивностью. Они имели дело не с предметом. Они имели дело с сущностью. И счёт пошёл на минуты. Тень от дуба окончательно поглотила окно, превратив стекло в чёрное, непроницаемое зеркало, в котором лишь тускло отражалось багровое свечение комода. Воздух в библиотеке стал густым, тяжёлым, им было трудно дышать. Он пахнет пылью, тлением и чем-то ещё… медным, сладковатым, как старая кровь. Влажный смешок из-под замка стал громче, обретая жуткую, узнаваемую форму. Это был не один голос, а множество, сплетённых воедино — шепот десятков, сотен глоток, полный страдания и злорадной насмешки. — «Не бойся, Грязнокровка… это честь… Ты станешь одной из нас» — прошипели голоса прямо в сознании Гермионы. Она зажмурилась, прижав ладони к ушам, но это не помогало. Звук шёл изнутри. — «Мы голодали так долго… так долго… Ты откроешь нам дорогу…» Рон, дрожащей рукой, снова попытался выбить дверь плечом. — Откроётся, чёрт возьми! — он закричал, больше от страха, чем от ярости. Дверь даже не дрогнула, будто её не просто заперли, а замуровали снаружи. — Рон, подожди! — Гарри схватил его за рукав. Его лицо в багровом свете было бледным и решительным. — Это бесполезно. Она не отпустит нас. Она играет. Он обернулся к комоду, его взгляд упал на массивный латунный замок. — Замок… Может, мы сможем его сорвать? Чем-то тяжёлым! Он огляделся в поисках оружия и схватил тот самый подсвечник, который бросил Рон. Он был чугунным, массивным. Гарри взмахнул им и со всей силы обрушил на замок. Удар был оглушительным. Искры посыпались из точки соприкосновения. Но когда Гарри отдернул подсвечник, они увидели, что на замке не осталось ни царапины. Напротив, багровое свечение усилилось, а смех из щели стал громче, издевательским. — «Глупый мальчик…» — пропели голоса. — «Попробуй ещё… нам нравится твоя ярость… она такая… вкусная…» Внезапно Гермиона закричала — не от страха, а от боли. Она сжала своё запястье. Алое пятнышко теперь горело, как раскалённый уголёк, и на глазах у всех начало медленно расползаться, образуя тонкие, извилистые линии, похожие на трещины на сухой земле или на древние руны. Кровь выступила на поверхность, но не каплями, а проступая по этим линиям, образуя на её коже жуткий, светящийся узор. — Она… она меня метит, — срывающимся шёпотом сказала она, с ужасом глядя на свою руку. Гарри отпрянул от двери, его глаза были полны ужаса. — Гермиона, твоя рука… В тот же миг тени на стенах ожили. Они перестали просто повторять узоры с комода. Они стали отделяться от поверхности, приподниматься, становясь объёмными. Из теней стали вырастать тонкие, костлявые конечности, когтистые лапы, пустые глазницы, уставившиеся на троицу. Они двигались рывками, неестественно, с тихим шелестом, словно сухие листья по каменному полу. — Они настоящие! — завопил Гарри. — Они пытаются до нас дотронуться! Одна из теней, напоминающая гигантскую змею, сделанного из мрака, рванулась к Гермионе. Она с криком отскочила, и тень проползла мимо, растворившись в полу, но от неё осталось леденящее ощущение прикосновения. Рон бросился к Гермионе, пытаясь заслонить её от наступающих теней. Он размахивал подсвечником, и тени ненадолго отступали от свистящего в воздухе металла, но их становилось всё больше. Они выползали из-под мебели, сползали со стен, капали с потолка, как капли чистой тьмы. — Нам нужно к двери! — крикнул Рон. — Держись рядом! Они стали медленно, спиной к спине, пробиваться к выходу, отмахиваясь от тварей. Воздух выл от их беззвучных криков и шепота голосов из комода, который теперь дрожал и вибрировал, как раковина с гигантским сердцем внутри. Вдруг Гермиона остановилась как вкопанная. Её глаза закатились, став почти полностью белыми. Её голос, когда она заговорила, был больше не её. Он был низким, скрежещущим, многоголосым. — «Останься, милая. Блэки дадут тебе силу о которой ты, грязнокровка, но могла и мечтать». Рон в ужасе отпрянул от девушки. — Гермиона! Но это была уже не Гермиона. Её рука с окровавленным узором медленно поднялась и указала на старый, массивный кожаный диван, стоявший в углу. — «Там. За ним. Вход.» Гарри понял. Они не просто заперты в библиотеке. Они в ловушке ритуального помещения. И алтарь был здесь всё время. Прямо у них на глазах