Anosmia Cordis

Ложь стала их общим языком. Языком, на котором Чонгук декламировал поэмы о несуществующих ароматах, а Юнги учился отвечать молчаливыми, ядовитыми сонетами презрения. Но даже яд, если его долго принимать в малых дозах, становится частью химии тела. Чонгук теперь не просто преследовал. Он изучал. Он знал расписание Юнги, знал, что по средам тот после занятий по философии заходит в маленький, душный зал для настольного тенниса и с яростью, не свойственной обычной игре, отбивает мячики от стены, пока мышцы плеч не начнут гореть огнём. Чонгук пришёл туда в одну из таких сред. Стоял в дверях, наблюдая, как в свете пыльных ламп тело Юнги двигалось с грациозной жестокостью. — Твой запах сегодня — порох и потёртая кожа, — сказал Чонгук, не входя, чтобы его голос гулко разнёсся по почти пустому залу. — Как после боя, который ты проиграл, но не сдался. Мячик с силой ударился о стену и отлетел в угол. Юнги не повернулся. — Уходи. Это моё время. Единственное, когда ты не лезешь в голову. — Я не в твоей голове. Я в твоих ноздрях. В твоих лёгких. Я в том, как воздух обжигает тебя изнутри, когда ты понимаешь, что я прав. Юнги резко обернулся. На лбу блестели капли пота, глаза горели холодным синим пламенем. — Что ты хочешь? Конкретно. Твоего альфийского эго должно хватить, чтобы сформулировать. Чонгук сделал несколько шагов внутрь. Пространство между ними наэлектризовалось. — Я хочу, чтобы ты перестал притворяться. Ты чувствуешь связь. Так же, как и я. Ты просто боишься ей дать имя. — Связь? — Юнги фыркнул, но это прозвучало неестественно, сдавленно. — Ты называешь связью своё навязчивое преследование? Я для тебя — трофей. Сложный, поэтому и желанный. Как только ты получишь то, что хочешь, тебе станет скучно. И твой волшебный «нюх» найдёт себе нового героя для сказки. В его словах была такая горечь, такая искренняя, прожитая убеждённость, что Чонгука на мгновение передёрнуло. Он подошёл ближе, игнорируя личное пространство. Теперь их разделял только стол для тенниса. — Ты так говоришь, будто это уже случалось. Кто тебя предал, Юнги? Кто заставил поверить, что ты не заслуживаешь ничего, кроме временного интереса? Лицо Юнги стало каменным. Но в его глазах, этих всегда пустых озёрах, что-то дрогнуло. Тень. Боль, такая глубокая и старая, что она уже стала частью фундамента. — Не касайся этого. — Я уже коснулся. Это пахнет старыми книгами, которые сожгли. Пахнет пустым альпинистским карабином и ветром на краю обрыва. Это запах того, кто остался один. Навсегда. Чонгук не знал, откуда берутся эти описания. Они вылетали из него, как бесы, рождённые из боли самого Юнги, которую он, казалось, начал чувствовать кожей. Он видел, как глотает тот, как сжимаются его челюсти. — Ты… не имеешь права, — прошипел Юнги, и его голос был тихим, как лезвие, выходящее из ножен. — Ты не знаешь ничего. Ты играешь в психоанализ по дешёвому учебнику, приправляя его своей больной фантазией. — Тогда докажи, что это фантазия, — бросил вызов Чонгук, наклоняясь над столом. — Посмотри на меня и скажи, что не чувствуешь ровным счётом ничего. Ни грамма этого безумия, которое сводит с ума меня. Их взгляды встретились. Молчание повисло густое, тяжёлое, наполненное свистом пара в трубах и бешеным стуком двух сердец. Юнги смотрел в тёмные, почти чёрные глаза Чонгука, искал в них насмешку, триумф, ложь. И видел одержимость. Настоящую, неистовую, пожирающую. Ту, от которой мурашки бегут по коже не только от страха, но и от какого-то древнего, животного признания. — Я чувствую, — наконец выдавил Юнги, и слова обожгли его горло, — что ты самая большая ошибка в моей жизни. И я почему-то просто стою и смотрю, как она происходит. Это было не «да», но это было очень далеко от «нет». Это была капитуляция перед фактом существования Чонгука как силы, как природного явления в его жизни. Чонгук почувствовал дикий, первобытный триумф. Он обошёл стол, сокращая дистанцию до нуля. Теперь он чувствовал исходящее от Юнги тепло, видел каждую ресницу, каждую пору на его бледной коже. — Самая большая ошибка, — повторил он шёпотом, полным дерзкой нежности, — пахнет полынью и порохом. И я готов отравиться этой смесью до конца. Он медленно, давая время отпрянуть, наклонился к шее Юнги. К тому месту, где у альф пульсирует жизнь и аромат самый концентрированный. Он не чувствовал ничего, кроме слабого запаха мыла и тепла кожи. Но он сделал вид, что вдыхает полной грудью, что его захватывает вихрь несуществующих нот. Он слышал, как остановилось дыхание Юнги. Видел, как дрогнули его веки. — Не… — начало звучать отрицание, но в нём не было силы. Была агония. Агония выбора между страхом и потребностью, которая, наконец, прорвала плотину его холодного равнодушия. — Не делай этого. — Я уже сделал, — отозвался Чонгук, отстраняясь. Его собственные колени были ватными. Этот спектакль стоил ему невероятных усилий. — Я узнал тебя. Теперь ты будешь знать это всегда. Он вышел из зала, оставив Юнги стоять посреди пустоты, дрожа от ярости, страха и странного, непереносимого опустошения, как будто его только что ограбили, но забрали что-то, чего он не хотел, но без чего теперь не мог жить.

***

Тем временем, в более тихом уголке вселенной, развивалась другая история. Пак Чимин, чья преданность Юнги была безоговорочной, начал замечать изменения. Его друг, всегда такой предсказуемо холодный, теперь метался, как раненый зверь. Он отмалчивался, вздрагивал от неожиданных звуков, а в его глазах поселилась тень, которую Чимин не мог расшифровать. И единственным человеком, кто, казалось, мог что-то знать об источнике этой тени, был Ким Сокджин. Чимин начал искать его намеренно. Он «случайно» оказывался в той же библиотеке, в том же кафе. Он начал с лёгких, почти дружеских подколов. — Твой лучший друг сегодня опять довёл моего до белого каления, — говорил Чимин, садясь рядом с Сокджином в кафетерии. — Кажется, Юнги впервые за пять лет забыл, что у него есть домашнее задание. Он весь вечер просто смотрел в стену. Сокджин вздохнул, откладывая толстый том по искусствоведению. — Чонгук — мастер по созданию дыр в реальности. Особенно в чужой. Жаль, что в своей он их замечать не желает. — А что у него в его реальности? — спросил Чимин, искренне заинтересованно. Он отодвинул свою чашку, его поза стала более сосредоточенной. — Я вижу только браваду, силу и… какую-то пустоту. Как у актёра, который слишком долго играет одну и ту же роль. Сокджин посмотрел на него с новым уважением. — Ты наблюдательнее, чем кажешься, Чимин. И да, ты прав. Он играет. Играет роль идеального, непобедимого альфы. Потому что если он остановится, ему придётся столкнуться с тем, чего у него нет. — Чего у него нет? — Страха. Уязвимости. Нормальных человеческих сомнений. Он их вырезал, как аппендицит. А на их место поставил эту… тиранию обаяния. — Но почему? — настаивал Чимин. Сокджин долго смотрел на него, будто решая, можно ли доверять. — Представь, что ты живёшь в мире, лишённом одного из основных чувств. Ты не видишь цветов. Или не слышишь музыку. А все вокруг живут в этом красочном, громком мире и считают тебя таким же. И ты начинаешь притворяться. Говорить, что синий — твой любимый цвет. Напевать последний хит. И так хорошо учишься лгать, что начинаешь верить себе. А потом появляется кто-то, чьё отсутствие цвета или звука ты должен описать. И ты понимаешь, что твоя ложь — это единственный мост между тобой и этим человеком. И ты начинаешь бояться, что если мост рухнет, ты останешься не просто слепым и глухим, а абсолютно одиноким. Чимин слушал, заворожённый. Это была не просто характеристика. Это было ключом. И он почти, почти коснулся истины, но Сокджин ловко увёл разговор в сторону, не назвав главного — аносмии. Но Чимин уловил суть: Чонгук чего-то лишён. Глубоко, на фундаментальном уровне. И это его израненное место. — И Юнги для него… этот мост? — тихо спросил Чимин. — Юнги для него — тот, кто заставляет его лгать прекраснее и отчаяннее, чем когда-либо, — сказал Сокджин, и в его голосе прозвучала странная смесь восхищения и жалости. — Потому что впервые за долгое время ему есть ради кого стараться. Даже если старание это — чистой воды токсикоз. — А что Юнги? Что он получает от этого? — Внимание. Самое концентрированное, безумное внимание, которое только можно представить. Для кого-то, кто привык быть невидимкой за своей стеной, это одновременно и ад, и наркотик. Он ненавидит это. Но его пустота… она начинает резонировать с пустотой Чонгука. И этот звук сводит его с ума. Чимин молчал, переваривая. Он смотрел на Сокджина, на его умное, уставшее лицо, на губы, тронутые ироничной улыбкой, и понимал, что этот омега видит насквозь не только Чонгука, но и его самого. И это не было неприятно. Это было… освобождающе. — А у тебя есть такой мост? — неожиданно для себя спросил Чимин. Сокджин улыбнулся по-настоящему, и его лицо преобразилось, стало моложе, мягче. — Я предпочитаю твёрдую почву под ногами. Мосты — они шаткие. Но иногда… иногда я не прочь постоять на берегу и посмотреть, как другие пытаются их построить. Или сжечь. Их взгляды встретились, и между ними пробежала искра взаимопонимания, редкого и ценного. Это не было влечением альфы и омеги. Это было признание двух умных, уставших от игр людей, нашедших друг в друге тихую гавань для честного разговора.

***

Тем временем, Чонгук, окрылённый почти-признанием Юнги, совершил ошибку. Он стал настойчивее. Он начал появляться не только в университете, но и рядом с тем немногим, что Юнги называл своим личным пространством. Он дежурил у его общежития, «случайно» оказывался в том же магазине, где тот покупал сигареты и дешёвый кофе. И однажды вечером, когда Юнги возвращался с подработки поздно, в промозглом тумане, Чонгук вышел из тени фонаря. Он был явно на взводе, в его глазах горел тот самый опасный, гибкий огонь. — Опять один? Где твой верный пёс? — его голос прозвучал хрипло, в нём чувствовалась усталость и что-то ещё — отчаяние, которое он пытался задавить дерзостью. — Оставь Чимина в покое, — устало ответил Юнги, пытаясь обойти его. — И меня тоже. Я не в настроении для твоих игр. — Это не игра, — Чонгук схватил его за локоть. Хватка была жёсткой, но не болезненной. Скорее… цепкой, как у тонущего. — Я устал, Юнги. Устал от того, что ты делаешь вид, будто нас не существует. — Нас и не существует! — вырвалось у Юнги, и он попытался вырваться. — Существует твоя бредовая идея! И я, который по какой-то нелепой случайности в неё вписался! — Ты вписался потому, что это правда! — Чонгук встряхнул его, и в его глазах мелькнула настоящая, неконтролируемая ярость. Ярость от собственной лжи, от невозможности доказать то, во что он сам едва ли верил, но так отчаянно хотел. — Почему ты не можешь просто… принять это? — Принять что? Что я принадлежу тебе из-за какого-то мифического запаха? — Юнги засмеялся, и это был ужасный, надломленный звук. — Ты знаешь, что было в прошлый раз, когда кто-то решил, что я ему «принадлежу»? Он решил, что раз я его «истинный», то может делать со мной всё, что захочет. А когда я отказался быть вещью, он попытался силой доказать, что имеет на меня право. По запаху, понимаешь? По этому божественному, ебаному знаку! Он выпалил это на одном дыхании, и слова повисли в туманном воздухе, острые и кровавые, как осколки стекла. Чонгук отпустил его, как обжёгся. Он смотрел на Юнги, на его лицо, искажённое давней болью и свежим гневом, и впервые его гибкий, расчётливый ум полностью отключился. Осталась только щемящая, животная ясность. — И ты думаешь, я такой же? — его голос был чуть громче шёпота. — Я не знаю, какой ты! — крикнул Юнги, и в его глазах блеснули слезы ярости. — Ты не даёшь себя узнать! Ты только вещаешь о своём праве на меня! Как он! Это был нож. Точный и смертельный. Чонгук отшатнулся, словно получив физический удар. Всё его самовлюблённое здание, построенное на лжи и манипуляции, дало трещину. Он видел перед собой не холодную крепость, которую нужно завоевать, а раненого, затравленного зверя, который уже однажды попал в капкан под названием «истинная пара». — Я не он, — сказал Чонгук, и в его голосе не осталось ни дерзости, ни уверенности. Только голая, неприкрытая уязвимость, которую он не показывал никому, даже себе. — Я могу быть хуже. Я могу быть эгоистичным, жестоким, навязчивым ублюдком. Но я не стану… я не причиню тебе того. Никогда. Они стояли друг напротив друга в холодном тумане, два альфы, обнажившие перед друг другом не клыки, а незаживающие раны. Ложь Чонгука трещала по швам, и сквозь неё проглядывало нечто настоящее — необъяснимое, болезненное влечение, которое было не про запахи, а про две одинокие, искалеченные души, узнавшие друг в друге боль того же масштаба. Юнги смотрел на него, и его ледяная защита дала глубокую трещину. В ней виднелась не жалость, а страшное, непереносимое понимание. — Докажи, — прошептал он. — Перестань говорить о запахах. Говори… о чём-то другом. О чём-нибудь настоящем. И Чонгук, который годами строил свою личность на фальши, понял, что ему нечего сказать. Весь его мир был пуст от подлинных ощущений. И впервые за долгие годы он почувствовал не просто отсутствие запаха. Он почувствовал запах собственного ничтожества. Горький, как пепел, и острый, как разбитое стекло. Он развернулся и ушёл в туман, не сказав больше ни слова. А Юнги остался стоять, обняв себя за плечи, чувствуя, как обещающая теплота лжи сменилась леденящим ветром правды, которой ещё предстояло родиться. И он не знал, чего бояться больше — той лжи, или той правды, что шла за ней следом.

***

Туман той ночи въелся в кости и остался там — холодным, липким осадком. Чонгук, всегда такой уверенный в своей гегемонии, вдруг обнаружил, что трон, с которого он вещал о запахах и судьбах, шатается. Слова Юнги о прошлом, о насилии, прикрытом мифом об «истинной паре», отозвались в нём не состраданием, а чем-то более тёмным и личным — стыдом. Он, строящий свою иллюзию, невольно повторил паттерн того, кто причинил Юнги боль. Эта мысль грызла его изнутри. Он не подходил к Юнги несколько дней. Это была не тактика, а паралич. Его гибкое мышление, всегда находившее выход, теперь билось в стену собственной же лжи. Как «доказать», не говоря о запахах? Его единственный инструмент общения с миром чувств был отравлен. Он бродил по университету как призрак, и отсутствие его навязчивой тени было заметнее, чем прежде его присутствие. Юнги, парадоксальным образом, чувствовал это отсутствие как физическую тягу. Тишина после шума оказалась оглушительной. Он ловил себя на том, что ищит в толпе тяжёлую походку, вслушивается в голоса в коридорах. Его собственный холод, всегда бывший защитой, теперь казался ледяной пустотой. Злость на Чонгука сменилась странной, раздражающей тревогой. А ещё — обидой. Он испугался? Испугался правды и сбежал? Как все, — ядовито думал Юнги, выкуривая одну сигарету за другой на крыльце общежития. Именно там его и нашёл Чимин. Не один. Рядом с ним, неожиданно естественно, шагал Ким Сокджин. Они о чем-то спорили, но спор был весёлым, незлым. Увидев Юнги, Чимин оживился ещё больше, а Сокджин лишь поднял бровь, оценивающе оглядев мятноволосого альфу. — Выглядишь, как после битвы с призраками, — констатировал Чимин, садясь на ступеньку рядом. — Призраки хотя бы не врут о том, чего не чувствуют, — буркнул Юнги, не глядя на Сокджина, но чувствуя его изучающий взгляд. — А кто сказал, что они не врут? — легко вступил в разговор Сокджин, прислоняясь к перилам. — Призраки — великие манипуляторы. Они шепчут о прошлом, которого ты не помнишь, и о будущем, которого боишься. Стандартный набор. Юнги наконец посмотрел на него. — Ты эксперт по призракам? — Я эксперт по наблюдению за теми, кто с ними борется, — парировал Сокджин, и в его глазах мелькнуло что-то понимающее, почти сочувственное, но без капли жалости. Это задело Юнги иначе. Чимин, чувствуя напряжение, попытался смягчить его. — Мы шли за кофе. Пойдёшь с нами? Нужно отвлечься. Юнги хотел отказаться, но тишина и навязчивые мысли пугали больше, чем компания. Он кивнул. В кафе атмосфера была странной. Чимин и Сокджин легко поддерживали разговор, их диалог был наполнен скрытыми цитатами, ироничными комментариями о преподавателях, абсурдными историями из жизни. Юнги молчал, слушая. Он наблюдал, как его лучший друг, всегда бывший его щитом и отголоском, оживал по-новому. Чимин жестикулировал, смеялся, его глаза блестели не только от привычной дерзости, но и от интеллектуального азарта. И Сокджин отвечал ему тем же — не как омега альфе, а как равный равному, может, даже как наставник ученику. — Вы… много времени проводите вместе, — не выдержал Юнги, прерывая их спор о каком-то арт-хаусном фильме. Наступила секундная пауза. Чимин выглядел слегка пойманным, Сокджин — забавленным. — Удивительно, но находить человека, с которым можно говорить, не переводя каждое второе слово, — это привилегия, — сказал Сокджин. — Ты должен понимать, что значит иметь такого человека. Это был тонкий, но точный укол. Намёк на их с Чимином дружбу. Юнги сжал челюсти. — Понимаю. — Не обижайся, Юнги, — мягко сказал Чимин, кладя руку ему на плечо. — Просто… это хорошо. Для меня. И в этих словах была такая простая, неприкрытая правда, что Юнги оттаял. Он видел — это действительно хорошо для Чимина. И ему, как другу, следовало это принять, а не ревновать. Он кивнул, с трудом выдавив: — Да. Конечно. — А что с твоим личным призраком? — невозмутимо спросил Сокджин, отхлёбывая капучино. — Сбежал, оставив тебя в покое? Или это затишье перед бурей? Юнги почувствовал, как Чимин напрягся рядом. — Не знаю. И не хочу знать. — Врёшь, — легко заключил Сокджин. — Хочешь. Тебя съедает любопытство. Потому что его игра была слишком сложной, чтобы быть просто игрой. И его молчание — слишком громким, чтобы быть просто капитуляцией. — Ты много о себе позволяешь, учитывая, что мы едва знакомы, — холодно заметил Юнги. — О, я всегда позволяю себе много, — улыбнулся Сокджин. — Это моя привилегия старшего и мудрейшего. Но если серьёзно… Он не такой, как тот, из твоего прошлого. Он повреждён по-другому. И его ложь… она не для того, чтобы обладать. Она для того, чтобы быть ближе. Это не оправдание. Это диагноз. Юнги смотрел на него, и в голове у него всё переворачивалось. Этот странный омега видел насквозь и его, и Чонгука. И его слова звучали не как защита Чонгука, а как горькая констатация факта. — Зачем ты мне это говоришь? — Потому что Чимин переживает за тебя. А я… начинаю считать вас обоих, в каком-то извращённом смысле, интересными проектами. Крах или триумф — в любом случае зрелище будет достойным. После кафе Юнги вернулся в свою комнату, но покоя не было. Слова Сокджина звенели в ушах: «Его ложь… она для того, чтобы быть ближе». Он включил компьютер, открыл поисковик. Руки дрожали. Он набрал: «аносмия психосоматическая». Читал статьи, истории. О людях, потерявших обоняние после травмы. О мире, лишённом красок запахов. О том, как они учатся симулировать, врать, чтобы не казаться неполноценными. Его сердце бешено колотилось. Нет, это было слишком большое совпадение. Слишком идеальное объяснение. Но… а если? Тем временем, Чонгук сидел в комнате Сокджина, опьянённый не алкоголем, а отчаянием. — Я не могу, — твердил он, сжимая в руках пустой стакан. — Я не могу подойти и сказать «привет, как погода». Всё, что у меня есть — это эта ложь. Без неё я для него пустое место. Я даже запах его не чувствую, Джин! Я говорю ему о полыни и металле, а чувствую только… ни-че-го. Сокджин молча слушал, его лицо было серьёзным. — А ты думал о том, чтобы сказать ему правду? Чонгук замер, потом разразился горьким, беззвучным смехом. — Правду? Что я, извини, вру тебе с первого дня, потому что я инвалид, который не чувствует запахов, но решил, что ты красиво пахнешь со слов моего друга? Он возненавидит меня. И будет прав. — Возможно. А возможно, он уже догадывается, — осторожно сказал Сокджин, вспоминали кафе и настороженный, аналитический взгляд Юнги. — Он не дурак. И его друг Чимин… он задаёт слишком правильные вопросы. Чонгук похолодел. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что мир тесен. И твой секрет слишком большой, чтобы его можно было вечно прятать за красивыми метафорами. Ложь имеет свойство протухать. Даже если ты не чувствуешь её запаха. На следующий день Чонгук, движимый паникой и последней надеждой, сделал то, на что никогда не решался. Он пошёл в ту самую маленькую, грязную типографию на окраине кампуса, где Юнги подрабатывал после пар. Он увидел его за столом, сортирующим какие-то бумаги. Юнги был в простой чёрной футболке, на лбу — следы типографской краски. Он выглядел не холодным и отстранённым, а просто уставшим. Человечным. Чонгук стоял в дверях, не решаясь войти. Но Юнги почувствовал взгляд и поднял голову. Их глаза встретились. Ни ярости, ни страха. Только глубокая, бездонная усталость и… вопрос. Чонгук вошёл. Звякнул колокольчик над дверью. — Я не буду говорить о запахах, — сразу выпалил он, и это прозвучало глупо и по-детски прямо. Юнги медленно выпрямился. — О чём тогда? — Я не знаю, — честно признался Чонгук. Он чувствовал, как его знаменитая уверенность течёт сквозь пальцы, как песок. — Я не умею… говорить по-другому. Всю свою взрослую жизнь я строил из себя эту… статую. А внутри — пустота. И ты появился. И в этой пустоте стало эхом отдаваться что-то. Что-то, что заставило меня захотеть говорить, даже если для этого пришлось украсть слова. Юнги молчал, опираясь о стол. Его лицо было непроницаемым, но в глазах шла борьба. — Почему ты солгал? Про запах? Сердце Чонгука упало. Это был главный вопрос. Он мог солгать снова, придумать что-то красивое. Но силы лгать больше не было. — Потому что это был единственный способ зацепить тебя, — голос его сорвался. — Единственный язык, на котором, как мне казалось, говорят такие, как мы. Альфы. Язык инстинктов, химии, судьбы. Я не чувствую этого языка, Юнги. Я… я не чувствую запахов. Вообще. Ни твоего, ни своего, ни дождя, ни гари. Ничего. С тех пор, как мне было семнадцать. Признание повисло в воздухе, густое и тяжёлое, как свинец. Чонгук ждал удара. Оскорбления. Смеха. Ухода. Юнги не двинулся с места. Он просто смотрел. Смотрел так, будто разглядывал сложный чертёж, пытаясь найти изъян. — Сокджин… он описывал тебе мой запах? Чонгук кивнул, не в силах вымолвить слово. — И всё это время… холодный металл, полынь, порох… это были его слова? — Да. Юнги закрыл глаза. Долгие секунды стояла тишина, нарушаемая лишь гудением ламп дневного света. Потом он открыл их. И в них не было ненависти. Было что-то более сложное: потрясение, обида, но и… облегчение. — Значит, никакой магии. Никакой судьбы, — прошептал он. — Просто… расчёт и враньё. — Нет! — вырвалось у Чонгука, и он сделал шаг вперёд. — Да, начало — ложь. Но всё, что было после… эта ярость, с которой я хотел быть рядом, это… это ощущение пустоты, когда тебя нет, эта боль от твоей боли — это не было ложью. Я не чувствовал твой запах, Юнги. Но я начал чувствовать тебя. И это было… настоящим. Настолько настоящим, что стало страшно. Он говорил сломанно, некрасиво, без привычного лоска. И в этой неотёсанной искренности было больше правды, чем во всех его прошлых поэмах о запахах. Юнги отвернулся, смотря в грязное окно. — Мне нужно время. Чтобы всё это переварить. Чтобы понять, кто ты на самом деле — нарцисс, который так отчаянно хочет обладать, что готов на любую ложь, или… — Или что? — тихо спросил Чонгук, боясь достушаться. — Или такой же сломленный, как и я. Только у меня стены из льда, а у тебя — из зеркал. И тебе так же одиноко в своей крепости. Он повернулся к нему. Его лицо было бледным, но решительным. — Уходи, Чонгук. Сейчас. И не подходи, пока я сам не найду тебя. Если я найду. Это не было отвержением. Это было условие. Последний, отчаянный тест. Чонгук кивнул. Он больше не мог ничего сказать. Он развернулся и вышел из типографии. Воздух снаружи был холодным и безвкусным. Но впервые за много лет он почувствовал не пустоту, а огромную, всепоглощающую усталость после долгой битвы. И странное, крошечное семя надежды, пробивающееся сквозь трещины в его зеркальной броне. Он солгал о запахе, но, кажется, наконец сказал что-то настоящее. И это «настоящее» оставило в его душе шрам куда более глубокий и значимый, чем все его прошлые победы. Теперь всё зависело от того, захочет ли Юнги эту израненную правду принять.