Anosmia Cordis

Тишина после признания была иного качества. Раньше она была напряжённой, наэлектризованной ожиданием очередной лжи, очередного выпада. Теперь же она была подобна тишине после бури — разорённой, опустошённой, но чистой. В воздухе витали обломки всего, что было построено на фальши, и сквозь эти руины пробивался робкий, неуверенный свет чего-то нового. Чонгук не появлялся. Он сдержал слово. Его отсутствие было тотальным, почти неестественным. Он будто растворился в кампусе, став призраком, о котором только ходили слухи. Говорили, что видели, как он курит в одиночестве на крыше в три часа ночи. Что он отказался от всех своих альфаческих «обязанностей» и драк. Что он просто ходит на лекции и уходит, ни на кого не глядя. Миф о непобедимом Чонгуке трещал по швам, и на свет появлялся кто-то другой — тихий, отстранённый, с глазами, в которых читалась усталость от долгой игры. Юнги наблюдал за этим крахом издалека. И его охватывало странное, противоречивое чувство. Было удовлетворение — нарциссический ублюдок получил по заслугам, его карточный домик рухнул. Была злость — его, Юнги, снова обманули, сделали участником чужого болезненного спектакля. Но под всем этим, глубже, копошилось что-то неудобное и живое: понимание. Он видел в этом новом, сломленном Чонгуке отражение своих стен. Только Чонгук строил их из показной силы, а он — из показного безразличия. И те, и другие были одинаково одиноки за своими баррикадами. Он ловил себя на том, что в библиотеке его взгляд сам ищет знакомый силуэт. Что в столовой он подсознательно отмечает, что Чонгук сидит один в углу, отодвинув тарелку с едой, которой, кажется, даже не притронулся. Однажды, проходя мимо открытого окна в спортзале, Юнги увидел его. Чонгук бил по груше. Не с той яростной, эффектной силой, как раньше, а с монотонной, унылой настойчивостью, как будто пытался выбить из неё не победу, а собственное истощение. Каждый удар был тяжёлым, точным и безнадёжным. Юнги простоял там, спрятавшись в тени, несколько минут, пока холодный пот не проступил у него на спине. Он ушёл, чувствуя себя подглядывающим за чужой болью, которую сам же и причинил. Тем временем, в более тихих водах, развивался другой роман — роман интеллекта и взаимного спасения. Чимин и Сокджин стали неразлучны. Их общение переросло в нечто большее, чем дружба, но меньшее, чем классическая связь альфы и омеги. Это был союз двух ясных умов, уставших от дурного театра иерархий. Они сидели в квартире Сокджина — уютном, захламлённом книгами и дисками пространстве, пахнущем старым деревом и дорогим чаем. Чимин, всегда такой собранный и острый на язык, здесь позволял себе расслабиться. Он лежал на ковре, листая альбом по искусству, который Сокджин принёс из библиотеки. — Он совсем развалился, — без предисловий сказал Чимин. Сокджин, помешивая чай в глиняной кружке, вздохнул. — Я знаю. Он звонит мне по ночам. Молчит в трубку. Иногда плачет. Не рыдает, а именно тихо плачет, а потом извиняется и бросает трубку. Я даже не знал, что он умеет плакать. — А Юнги… он не плачет. Он замер. Как компьютер, который завис, обрабатывая слишком много данных. Он всё время анализирует, думает. И боится. — Чего он боится? — спросил Сокджин, хотя, казалось, уже знал ответ. — Что это правда, — тихо сказал Чимин, откладывая альбом. — Что всё, что было между ними — эта токсичная, уродливая, прекрасная связь — было настоящим. Даже сквозь ложь. А если оно настоящее, значит, ему придётся что-то с этим делать. Рискнуть. Открыться. А он этого боится больше всего на свете. После того, что было… открыться — это как подставить горло под нож. Сокджин молча кивнул. Он подошёл к окну, глядя на огни города. — Чонгук тоже боится. Он боится, что его правда — та, что под ложью — недостаточно хороша. Что он, без своих зеркал и фанфар, никому не нужен. Особенно тому, кого он так отчаянно хочет. — Что же нам с этим делать? — в голосе Чимина прозвучала беспомощность, которую он никогда не позволял себе показывать при Юнги. — Ничего, — сказал Сокджин, оборачиваясь. На его лице была мягкая, печальная улыбка. — Мы можем только быть рядом. Чтобы, если они решатся упасть, им было на кого опереться. Или к кому приползти, если разобьются. Чимин подошёл к нему, встав рядом у окна. Их плечи почти соприкасались. — А мы? Мы не боимся? Сокджин посмотрел на него, и в его глазах, обычно таких ироничных, было тепло. — Мы? Мы просто два умных циника, которые нашли друг в друге тихую гавань. Мы не строим замков из песка и не играем в судьбу. Мы пьём чай и говорим о важном. И это, возможно, самая здоровая вещь во всей этой истории. Это было признание. Тихое, взрослое, лишённое пафоса. Чимин почувствовал, как что-то болезненно сжавшееся в его груди много лет назад, наконец расслабилось. Он не потянулся к Сокджину, не попытался его поцеловать. Он просто остался стоять рядом, деля с ним тишину и вид на ночной город. Это было достаточно. Это было больше, чем достаточно. Тем временем, Юнги достиг предела своих размышлений. Он больше не мог выносить эту неопределённость. Он понимал, что его страх — это тюрьма, и ключ от неё он выбросил много лет назад, после того первого предательства. Но чтобы остаться в живых, нужно было либо смириться с пожизненным заключением, либо попытаться выковать новый ключ. Даже если это будет больно. Даже если это будет последней ошибкой. Он пошёл туда, где всё началось по-настоящему. В грязную типографию. Была поздняя суббота, место было закрыто, но свет внутри горел. Юнги знал, что хозяин часто задерживается, дописывая отчёты. Он постучал в стеклянную дверь. Ему открыл не хозяин, а Чонгук. Они замерли, глядя друг на друга через порог. Чонгук был в простых трениках и футболке, лицо осунувшееся, под глазами тёмные круги. В руках он держал тряпку — видимо, помогал с уборкой. Он выглядел… обычным. Уставшим. Реальным. — Я… — начал Юнги, и голос его предательски дрогнул. — Я искал хозяина. — Его нет. Он уехал на склад. Я… я помогаю иногда. Чтобы не сойти с ума, — тихо ответил Чонгук. Он не спрашивал, зачем Юнги здесь на самом деле. Он просто ждал. Юнги переступил порог. Запах типографии ударил в нос — краска, пыль, старое дерево. Он видел, как Чонгук глубоко дышал, но знал, что для того это просто воздух, лишённый смысла и памяти. — Я думал, — сказал Юнги, останавливаясь посреди комнаты среди стеллажей с бумагой. — Много думал. Чонгук молча кивнул, опустив тряпку. Его поза была скованной, как у школьника, ожидающего приговора. — Я ненавижу тебя за ту ложь, — продолжил Юнги, и слова лились легко, потому что были выстраданы. — Ты взял что-то интимное, хрупкое — веру в связь, пусть и мифическую — и использовал её, как отмычку. Ты вошёл в мою жизнь, как взломщик. Не как гость. И мне от этого тошнит. Чонгук опустил голову. — Я знаю. И я не прошу прощения. Потому что «прости» ничего не изменит. Я сделал это. Я — этот взломщик. — Но, — Юнги сделал паузу, собираясь с силами, — этот взломщик… он оказался единственным, кто увидел не просто стену. Он увидел, что за ней. И ему… почему-то захотелось туда. Даже через ложь. Даже через подкуп охраны в виде выдуманных запахов. Он подошёл ближе. Теперь их разделял лишь узкий проход между стеллажами. — Я не верю в судьбу, Чонгук. И не верю в запахи. После того, что ты сказал… я, наверное, никогда не смогу тебе доверять полностью. Но я… я верю в выбор. В тот выбор, который мы делаем здесь и сейчас, глядя на руины всего, что было. — Что ты выбираешь? — голос Чонгука был едва слышен, в нём не было ни надежды, ни страха. Была лишь готовность принять всё что угодно. — Я выбираю… попробовать увидеть тебя настоящего. Без зеркал. Без фанфар. Без вранья о полыни и металле. Просто тебя. Того, кто плачет ночью в телефонную трубку и моет полы в типографии, чтобы не сойти с ума. Выносишь ли ты это? Вынесешь ли ты, если я буду подозрительным, колючим, холодным? Если я никогда не скажу тебе «ты мой истинный»? Если всё, что я могу предложить — это шанс. Один-единственный, хрупкий шанс, построенный не на химии, а на… на этом пепелище, что между нами осталось? Чонгук поднял на него глаза. В них стояли слёзы, но он не пытался их скрыть. Они просто текли по его осунувшимся щекам, оставляя блестящие следы. — Это… это больше, чем я смел надеяться, — прошептал он. — Это больше, чем я заслуживаю. Да. Я вынесу. Всё. Любой твой холод, любую колючку, любое недоверие. Потому что это будет настоящее. А я так устал от своей лжи, Юнги. Я так устал быть призраком в мире запахов. Он не двинулся с места, не попытался прикоснуться. Он просто стоял и плакал, тихо и без стыда, на виду у того, чьё мнение теперь значило для него больше всего на свете. Юнги смотрел на эти слёзы, и его собственное ледяное сердце дало глубокую, болезненную трещину. Он сделал последний, самый трудный шаг. Он протянул руку — не для объятия, а для жеста, который значил больше тысячи слов. Он положил ладонь на грудь Чонгука, туда, где должно биться сердце. Через тонкую ткань футболки он чувствовал его бешеный, неровный стук. — Тогда начни с этого, — сказал Юнги, и его голос звучал чуть хрипло от сдержанных эмоций. — С этого стука. Не придумывай ему запах. Просто… слушай его. И помни, что он бьётся и от страха, и от надежды. Как мой. Чонгук закрыл глаза, прикрыв своей большой, сильной ладонью руку Юнги на своей груди. Это был первый честный, лишённый лжи контакт между ними. Не запах, не инстинкт, не миф. Просто тепло руки, стук сердца и невероятная, пугающая хрупкость момента, который мог рассыпаться от одного неверного слова. — Я буду слушать, — пообещал Чонгук, открывая глаза. В них, сквозь слёзы, пробивался новый свет — не самовлюблённый, не дерзкий, а просто… человечный. — И я научусь говорить правду. Даже если это будет самая некрасивая правда на свете. Они стояли так посреди тихой, пыльной типографии, в луче единственной лампы, под которой витали мириады пылинок, похожие на звёзды в чёрной пустоте. Не было поцелуя, не было объятий. Было лишь прикосновение руки к груди — мост, наведённый над пропастью лжи, боли и страха. Мост, который предстояло построить заново, медленно, шаг за шагом, без гарантий и волшебных ароматов. И за окном, в холодном ночном воздухе, пахло будущим — горьким, неопределённым, пугающим. Но своим.

***

Прикосновение руки к груди не было концом. Оно было первой буквой в новом алфавите, который им предстояло выучить. Алфавите без запахов, без мифов, без готовых сценариев. Последующие дни были похожи на хождение по тонкому, хрустальному льду. Они не делали резких движений. Чонгук больше не преследовал, а Юнги не отталкивал. Они начали с малого — с осторожного, почти формального обмена сообщениями. Не о чувствах, а о быте. «На завтра задали двадцать страниц про постмодернизм. Это вообще кто-нибудь читает?» — писал Юнги в полночь. И через десять минут приходил ответ: «Я пытался. Кажется, это можно понять, только предварительно выпив. Или ударившись головой. Может, одновременно». Это были не шутки, не флирт. Это были пробные шары, проверка: а можем ли мы просто... говорить? Они встречались в кафетерии. Садились за один стол, но не напротив, а под углом, чтобы не было ощущения допроса. Между ними лежали книги, чашки, невидимая, но ощутимая зона безопасности. — Я начал ходить к психологу, — как-то сказал Чонгук, размешивая сахар в холодном кофе. Он не смотрел на Юнги, а следил за движением ложки. — Университетскому. Говорю про тревожность, про проблемы с адаптацией. Про аносмию... пока нет. Но, кажется, он догадывается. Юнги кивнул, отламывая кусок сухого печенья. — И что? — И ничего. Говорить странно. Я привык, что слова — это оружие или украшение. А там нужно, чтобы они были... инструментом скальпелем. Чтобы вскрывать. Это больно. — Но помогает? Чонгук наконец поднял взгляд. — Не знаю. Но после сеанса я хотя бы на пару часов перестаю чувствовать себя мусором. Просто... человеком, у которого есть проблема. А не проблемой, которая притворяется человеком. Это была еще одна крупица правды. Непричесанной, непоэтичной. Юнги ловил себя на том, что ценит эти крупицы больше прежних цветистых признаний. Они были тяжелыми, неудобными, как булыжники, но из них можно было строить что-то прочное. Как-то раз они шли поздно вечером через пустой парк. Фонари отбрасывали длинные, дрожащие тени. Юнги закурил. Чонгук, идя рядом, спросил: — Как он пахнет сейчас? — Сигарета? — уточнил Юнги. — Да. И воздух. И... твоя куртка. Юнги замедлил шаг. Раньше такой вопрос был бы провокацией, началом игры. Теперь в голосе Чонгука слышалась лишь искренняя, почти детская любознательность слепого, который хочет понять цвета. — Сигарета пахнет горелым табаком и бумагой. Дешево и грубо. Воздух — мокрыми листьями и далеким дымом из котельной. Куртка... — он приподнял воротник, вдыхая. — Куртка пахнет стиральным порошком, этим парком и... тоской. Да, есть и такой запах. Серая, холодная нота. Чонгук слушал, внимательно, почти благоговейно. Он не пытался превратить это в метафору, связанную с собой. Он просто принимал это как дар. Как аудиоописание к фильму, который он никогда не увидит. — Спасибо, — тихо сказал он. — Иногда мне кажется, что я живу в черно-белом мире, а все вокруг — в цветном. И такие описания... они как субтитры. — Не за что, — буркнул Юнги, затягиваясь. И после паузы добавил: — А ты? Что ты... чувствуешь? Когда куришь? Чонгук улыбнулся уголком губ. — Горение. Тепло на вдохе. Легкое головокружение. Вкус горечи на языке. И память. Память о том, как это было раньше, до травмы. Память не об запахе, а об... ощущении полноты. Сейчас это просто ритуал. Привычка, которая напоминает, что чего-то не хватает. Этот обмен был важен. Неравноценный, но честный. Юнги делился миром, который Чонгук не мог ощутить. Чонгук делился пустотой, в которой жил. И в этом обмене рождалось что-то вроде баланса. Тем временем, в квартире Сокджина складывалась иная, более тихая и прочная конструкция. Чимин и Сокджин уже не просто вели умные беседы. Они создавали свой микрокосм, где правила иерархий не имели силы. Чимин приносил еду, потому что знал, что Сокджин, увлеченный книгой, забудет поесть. Сокджин вытаскивал его на выставки и в кино на странные арт-хаусные фильмы, ломая привычный Чимину гламурно-циничный взгляд на мир. Однажды вечером, разбирая старые коробки с книгами, Чимин нашел потрепанный блокнот со стихами. Сокджина не было в комнате — он хлопотал на кухне. Чимин открыл его и увидел строчки, датированные несколькими годами ранее. Стихи были не о любви, а об одиночестве. Остроумные, язвительные, точные — и от этого бесконечно печальные. Он читал и чувствовал, как слой за слоем снимается привычный образ самоуверенного, не уязвимого ни перед чем омеги. Под ним оказывался такой же одинокий и наблюдающий человек, как он сам. — Нашел мои юношеские опыты? — раздался голос с порога. Сокджин стоял, вытирая руки полотенцем. В его голосе не было упрека, только легкая усталость. — Ты...писал, что мир — это стеклянный лабиринт, где все видят друг друга, но не могут дотронуться, — процитировал Чимин, не отрываясь от страницы. — Да. Глубокомысленно и пафосно. Но тогда так и казалось. — А сейчас? Сокджин вошел в комнату, сел на пол рядом. — Сейчас кажется, что лабиринт все тот же. Но иногда находишь человека, с которым можно просто сесть на пол в этом лабиринте, не пытаясь найти выход. И лабиринт перестает быть тюрьмой. Он становится просто... местом, где вы есть. Чимин закрыл блокнот. Он не стал спрашивать, о нем ли это. Он понял. Он протянул руку и прикрыл ладонью руку Сокджина, лежавшую на полу между ними. Это был их язык. Язык тихих, негромких жестов, которые значили больше громких слов. Их отношения были глотком свежего воздуха на фоне удушающей атмосферы, в которой существовали Чонгук и Юнги. Чимин иногда рассказывал Сокджину о маленьких победах: — Они сегодня говорили целых двадцать минут о кинематографе 70-х. Без ссор. Без подтекста. Сокджин улыбался: — Похоже, они учат эсперанто. Придумывают общий язык с нуля. Это медленно. Но зато на нем нельзя солгать — для лжи просто нет слов. Однажды Чонгук пригласил Юнги к себе. Не на свидание. Просто «зайти». Его комната была удивительно аскетичной: минимум мебели, никаких постеров, никаких безделушек. Как казарма или келья. — Не похоже на логово альфа-самца,— заметил Юнги, осторожно присаживаясь на край стула. — Логово было в моей голове, — отозвался Чонгук, ставя на стол два стакана с водой. — А это... просто место, где я сплю. Раньше я здесь почти не бывал. Мне нечего было здесь делать, кроме как смотреть на себя в зеркало. Он сел напротив, и наступило неловкое молчание. Но оно было не враждебным, а сосредоточенным. Как тишина в операционной перед сложным шагом. — Я хочу попробовать кое-что, — сказал Чонгук. — Если ты не против. Юнги насторожился, но кивнул. Чонгук встал, подошел к полке и взял небольшую картонную коробку. Поставил на стол. Внутри лежали флакончики — ароматы для ароматерапии, маленькие мешочки с травами, куски дерева, смолы. —Это...моя попытка создать карту, — он говорил медленно, подбирая слова. — Сокджин помогает. Я читаю описания запахов, потом нюхаю эти... образцы. И пытаюсь создать в голове ассоциацию. Не чувство, а именно идею. Как слепой учит цвета по описаниям текстуры и температуры. Он открыл один флакон. — Например, это сандал. Его описывают как древесный, теплый, бархатистый, немного сладковатый. Я нюхаю и чувствую... легкое раздражение в носу. И я представляю теплое дерево на солнце. Не запах, а концепцию. Он протянул флакон Юнги. Тот взял, осторожно понюхал. — А это, — Чонгук открыл мешочек с полынью, — твой... точнее, тот запах, который я тебе приписал. Горький, пыльный, холодный. Юнги понюхал полынь. Горький, да. Пыльный — возможно. Холодный... это была уже поэтическая натяжка. Но он увидел, как Чонгук вдыхает аромат, и на его лице — не экстаз, а сосредоточенное усилие, будто он пытается услышать эхо на огромном расстоянии. Это было не вранье. Это была попытка. Жалкая, трогательная, нелепая попытка дотянуться до мира, который от него отгорожен невидимой стеной. — Зачем ты это делаешь? — спросил Юнги, и его голос прозвучал мягче, чем он планировал. — Чтобы не быть совсем уж чужим в этой реальности. И... — он запнулся. — И чтобы, когда ты говоришь, что пахнет снегом или тоской, у меня в голове хоть какой-то образ был. Не точный. Но... мой. Юнги положил мешочек на стол. Он смотрел на эту странную, печальную коллекцию — музей чувства, которого нет. И впервые не как на оружие манипуляции, а как на памятник чужому увечью. И своему собственному — ведь его ледяная крепость была таким же музеем, хранилищем чувств, которые он боялся выпускать на волю. — Мне страшно, — вдруг сказал Юнги, и слова вырвались сами, без его воли. Он не смотрел на Чонгука. — Мне страшно, что это... что это все может быть ошибкой. Что я снова ошибаюсь. Что ты окажешься тем, кем был. Или я не выдержу. Или мы просто... не сможем. Чонгук не бросился утешать. Не стал говорить, что все будет хорошо. Он просто ответил: — Мне тоже страшно. Каждый день. Я боюсь, что моя пустота окажется слишком большой, и ты в ней затеряешься. Боюсь, что моя правда — она слишком уродлива и скудна, и тебе надоест быть моими... субтитрами к жизни. Они сидели друг напротив друга, два молодых, сильных альфы, и признавались друг другу в трусости. Это был самый откровенный и самый неальфийский разговор в их жизни. — Тогда, может, не пытаться не бояться? — тихо предложил Юнги. — А просто... идти дальше. Со страхом. Очень медленно. И если станет невыносимо — не врать, что все в порядке. А сказать: «Стоп. Мне страшно». Чонгук кивнул. — Я могу попробовать. Это... это похоже на правила честной игры. — Да. Без запахов. Без судьбы. Только правила. И шаг за шагом. Они не обнялись в тот вечер. Не поцеловались. Чонгук проводил Юнги до общежития, и они стояли несколько минут под подъездом, в свете фонаря, вокруг которого кружила поздняя мошкара. — Спасибо, что пришел, — сказал Чонгук. — И что... не сбежал, увидев мою коллекцию уродцев. — Спасибо, что показал, — ответил Юнги. И, сделав шаг, уже почти уходя, добавил: — Завтра, если хочешь, можем попробовать кофе. Настоящий. Я опишу, а ты... попробуешь угадать концепцию. Это было предложение. Не романтическое свидание. Совместный эксперимент. Создание общего языка. — Да, — сказал Чонгук. И впервые за долгое время его улыбка не была ни дерзкой, ни печальной. Она была просто... легкой. — Я попробую. Юнги кивнул и скрылся в подъезде. Чонгук еще долго стоял на улице, глядя на свет в окнах. Он не чувствовал запаха ночи, влажной травы, пыли. Но он чувствовал что-то другое — хрупкую, как паутина, связь, протянутую между двумя одинокими вселенными. Она могла порваться от одного неверного движения. Но пока она была. И это было больше, чем ничего. Это было начало.