Anosmia Cordis

Университет был его личным колизеем, а он — гладиатором, который уже давно победил всех зверей и теперь скучал, наблюдая за боями мелких пешек. Чон Чонгук, альфа, высеченный из мрамора самоуверенности и грубой силы, был живой легендой. Его шаг был тяжёл, размерен, как удар сердца хищника. Взгляд — гибкий и всевидящий, он мог оценить, проанализировать и разложить по полочкам любого за секунду. Он был самовлюблённым до жестокости, дерзким до оскорбления, и это была не маска, а его истинная кожа, сросшаяся с душой. Мир для него был лишён запахов — с тех самых пор, как в семнадцать после жёсткой драки и сотрясения мозг просто выключил эту опцию. Он не помнил запах дождя, кофе, собственного пота или чужой крови. Это был тихий, личный ад, который он компенсировал громовым превосходством во всём остальном. Единственным, кто знал эту щель в его броне, был Ким Сокджин. Омега, его лучший и, по сути, единственный друг. Ироничный, острый на язык, с внешностью греческого бога и умом циника. Они часто курили на заброшенной пожарной лестнице за корпусом искусств. Чонгук затягивался, чувствуя только едкий холод дыма в горле, но не его аромат. — Опять личный цирк устроил? — спрашивал Сокджин, наблюдая, как к Чонгуку робко подошла очередная омега, дрожа от желания и страха. — Бедняжка. Она даже не знает, что ты не почувствуешь её манящий аромат отчаяния. — Заткнись, Джин, — отзывался Чонгук, выпуская кольцо дыма. — Её запах мне так же интересен, как твои моральные принципы. Никак. — А мои принципы пахнут дорогим коньяком и жалостью к тебе. Кстати, видел новенького? Чонгук фыркнул. Новенькие были временным развлечением, не более. Но он увидел его на следующей же лекции. Мятноволосый. Как холодный мохито посреди серой бетонной коробки. Альфа. Это читалось сразу — в прямой спине, в способе занимать пространство, не расползаясь в нём, а сжимая его вокруг себя, как личное силовое поле. Мин Юнги. Он вошёл не один — с ним был другой альфа, поменьше ростом, но с глазами, полными живого огня, — Пак Чимин. Они были единым фронтом, островком в общем потоке. Юнги был отстранённым, как вершина айсберга. Взгляд холодный, оценивающий, но без тени интереса. Он не искал признания, не метил на трон. Он просто был. И эта самость, это упрямое, холодное существование вне иерархии задело Чонгука где-то глубоко, под рёбрами. Это была дерзость иного порядка — не вызов, а игнорирование самого факта игры. Чонгук попытался вступить в контакт на своей территории — в спортзале. Подошёл, когда Юнги, один, без своего тени Чимина, бил по груше. Ритмично, безжалостно, в поту, который должен был пахнуть — горько-солевым, мужским, альфийским. — Новичок, — голос Чонгука прозвучал низко, намеренно грубо. — Место занято. Юнги даже не остановился, лишь бросил взгляд через плечо. Холодный, пустой. — Твоё имя на ней написано? Или ты везде оставляешь метки, как бродячий пёс? Глаза Чонгука сузились. Адреналин, острый и безвкусный, ударил в кровь. — Тебя научат уважению. — Меня? — Юнги наконец остановился, выпрямился, обтирая лицо полотенцем. Они стояли близко. Чонгук вглядывался в его лицо, ища слабину, трещину. Не находил. — Ты много о себе возомнил, Чонгук. Я слышал байки. Меня они не впечатляют. Отвали. Это было настолько просто, настолько без эмоций, что Чонгук опешил. Он привык к страху, к ненависти, к обожанию. К равнодушию — нет. Его гибкий ум лихорадочно работал. Нужен был крючок, зацепка. И тогда он вспомнил. Запах. Великая альфийская лакмусовая бумажка, миф о «второй половинке», об истинной паре. Бред, в который верили романтичные омеги и наивные альфы. Но идеальный инструмент. Он позволил губам растянуться в усмешке, не лишённой внезапной, фальшивой нежности. — Я знаю, почему ты такой колючий, Юнги. Ты просто не нашелся. Не встретил того, кто сможет это понять. Твой запах, он кричит об этом. Юнги замер. В его холодных глазах промелькнула искра — не интереса, а скорее жёсткого, подозрительного любопытства. — Что ты несешь? — Ты мой истинный, — сказал Чонгук, и слова повисли в воздухе, тяжёлые, как обет. — Я почувствовал это, как только увидел тебя. Твой запах… он не такой, как у других. Он как первый мороз на мяте. Как холодный металл и полынь. Резкий. Одинокий. Невыносимо притягательный. Он говорил это с такой уверенной нежностью, с таким фальшивым трепетом, что это звучало почти правдоподобно. И самое главное — он видел, как ледяная броня Юнги дала микротрещину. Сомнение. Шок. Неприятие, но… интерес. Глубокий, подспудный. — Ты ебанутый, — холодно отрезал Юнги, но не отошёл. — И врешь. Альфы не находят друг друга так. — Правила для средних, — парировал Чонгук, делая шаг ближе, вторгаясь в его пространство. — Мы с тобой — не средние. Ты это чувствуешь. Так же, как я чувствую твой запах. Юнги резко отшатнулся, как от удара. — Не подходи ко мне. И не смей говорить о моём запахе. Ты ничего не знаешь обо мне. — Я узнаю, — пообещал Чонгук, и в его голосе зазвучала та самая дерзкая, самовлюблённая уверенность. — Ты сам захочешь мне рассказать. Он ушёл первым, оставив Юнги в редком для того состоянии смятения. А сам отправился прямиком к Сокджину. — Мне нужен запах, — сказал он, врываясь в комнату к омеге. Сокджин поднял бровь, отложив книгу. — Приветствия из прошлого века. Чей? — Новенького. Мятноволосого альфы. Мин Юнги Джин присвистнул. — Охотишься на себе подобных? Опасная игра. Он не выглядит тем, кто верит в сказки. — Он поверит. Опиши. Детально. Как он пахнет. Сокджин, зная всю подоплёку, вздохнул. Он наблюдал за Юнги издалека. Думал. — Он… не сладкий. Не тёплый. Если бы у зимней бури в самом её эпицентре, там, где тихо и смертельно холодно, был запах… Это был бы он. Мята, да, но не садовая, а дикая, почти горькая. Холодный стальной клинок. Чистый спирт, которым протирают раны — щиплет, стерильно. И… полынь. Да, горькая, терпкая полынь. Запах дистанции и горькой правды. Запах, который говорит «не тронь меня», но почему-то это только разжигает желание нарушить запрет. Он опасен, Чонгук. Даже на уровне аромата. Чонгук слушал, закрыв глаза, пытаясь нарисовать в воображении то, что никогда не ощутит. Холод. Горечь. Металл. Идеально. Это был не запах соблазна, а запах вызова. И он начал повторять это описание, впитывая его, делая своим оружием. Он начал действовать методично, с жестокой настойчивостью. Подходил к Юнги, когда тот был с Чимином. Чимин, живой и пламенный, сразу вставал на дыбы, защищая друга, но Чонгук игнорировал его, фокусируясь на мятноволосом альфе. — Твой холод сегодня пахнет особенно горько, — говорил он, проходя мимо. — Скучал? — Отстань, — бросал Юнги сквозь зубы, но щёки его слегка окрашивались румянцем ярости. — Зачем? Ты мой истинный. Это факт. Ты можешь бегать, но где ты скроешься от собственного запаха? От меня? Он ловил его после пар, втискивался в его личное пространство, лишённое запаха для него, но, судя по реакции Юнги, полное нарушенных границ. Однажды, загнав Юнги в угол пустого коридора, Чонгук прижал его к стене, не касаясь, просто находясь в сантиметрах. — Почему ты боишься? Боишься, что это правда? Юнги дышал часто, его холодные глаза горели. — Я не боюсь. Мне противно. Ты — нарциссичное, самодовольное говно, которое решило поиграть в судьбу. Я не твоя игрушка. У меня нет запаха для тебя. Для кого угодно! — Есть, — настаивал Чонгук, и в его голосе, к его собственному ужасу, прокралась странная, неподдельная хрипотца. — Он сводит меня с ума. Этот холод… эта горечь… Я хочу её распробовать на вкус. Хочу, чтобы ты весь пропах мной, чтобы эта полынь смешалась с дымом и кровью. Он не понимал, откуда взялись эти слова. Они шли не из заученного описания Джина. Они шли из какого-то тёмного, нового места внутри. Он захотел почувствовать этот несуществующий для него запах. По-настоящему. Юнги замер, глядя на него с таким смешанным чувством ненависти, недоумения и чего-то ещё, что Чонгук не мог определить. — Ты сумасшедший, — прошептал он, но уже без прежней силы. — Возможно, — согласился Чонгук, отступая. — Но ты уже не можешь это игнорировать. И это была правда. Ложь о запахе, красивая, ядовитая и такая цепкая, пустила корни. Она оставляла шрамы на отстранённости Юнги, она заставляла его смотреть на Чонгука не как на назойливого соперника, а как на навязчивую загадку, личную катастрофу, которая пахла — как ему казалось — правдой. А Чонгук, самовлюблённый, дерзкий альфа, начавший эту игру из скуки и уязвлённого эго, с ужасом осознавал, что игра перестала быть игрой. Он ловил каждое слово Юнги, каждый взгляд, каждый жест холодной отстранённости, и это жгло его сильнее, чем любая победа. Он лгал про запах, но жаждал его так остро, что это стало новой, мучительной формой аносмии. И теперь он был в ловушке собственной лжи, потому что желание, которое в нём разгоралось, было единственной подлинной вещью за долгие годы. Он не чувствовал запах Мин Юнги. Но он начал чувствовать его. И это было страшнее.

***

Ложь, как и вино, с годами становилась крепче, насыщеннее, обрастала деталями, которые начинали казаться правдой даже тому, кто её сочинил. Чонгук тонул в своей. Он стал одержим описанием, данным Сокджином, повторял его как мантру, выстраивая вокруг Юнги целую вселенную из неощутимых ароматов. Он поджидал его везде. У библиотеки, где Юнги просиживал часы в полном одиночестве, если рядом не было Чимина. В студенческом баре, где Юнги выпивал один бокал пива, сидя у окна, смотря в пустоту. Чонгук подходил, садился без приглашения. — Сегодня твой холодный металл пахнет озоном, — говорил он, заказывая виски. — Как будто перед грозой. Ты волнуешься? О чём? Юнги не смотрел на него. Пальцы сжимали бокал так, что костяшки белели. — О том, как тебя тихо и навсегда убрать с моего горизонта. Твой навязчивый запах дыма и наглости начинает въедаться в одежду. Он отвратителен. Это была первая метафора запаха, брошенная Юнги в ответ. Чонгук внутренне вздрогнул. Дым и наглость. Ему было всё равно, как он пахнет на самом деле, но эти слова, вырванные у холодного альфы, стали для него наградой. Признанием его существования в его личной, обонятельной реальности. — Ты уже чувствуешь меня, — констатировал Чонгук с торжествующей жестокостью. — Это необратимо. — Чувствую тошноту, — бросал Юнги, но уже не уходил сразу. Он оставался, выдерживая это странное, наэлектризованное присутствие, как выдерживают боль — изучая её границы, чтобы понять, где находится предел. И Чонгук изучал его. Он видел, как тот же самый холод Юнги оборачивался бешеной, яростной преданностью по отношению к Чимину. Как он отчаянно, почти жестоко дрался в уличной потасовке, когда парочка задир-альф попыталась задеть Чимина. Юнги не проронил ни звука, но его движения были смертоносны, точны, без капли жалости. И Чонгук, наблюдая сбоку, с сигаретой в оцепеневших пальцах, почувствовал не просто влечение, а жгучую, дикую потребность быть на месте того, кого защищают с такой безрассудной яростью. Быть его. После драки, когда Чимин, хромая и ругаясь, ушёл за пластырями, Чонгук подошёл к Юнги, который, прислонившись к стене, закуривал, руки слегка дрожали от адреналина. — Импрессивно, — сказал Чонгук. — Но бесполезно. Завтра их друзья придут за тобой. Тебе нужна реальная сила за спиной. Моя. Юнги резко выдохнул дым. В его глазах, обычно пустых, бушевала буря. — Мне не нужна ничья сила. И особенно твоя. Ты видишь кого-то слабого? Ты видишь собственность? — Я вижу то, что принадлежит мне по праву запаха, — голос Чонгука опустился до опасного шёпота. — И я не позволю никаким мусорам трогать моё. Даже с благими намерениями. Твой запах сейчас… он горький, как пепел. И пьянящий, как выстрел текилы. Ты прекрасен в ярости, Юнги. Прекрасен и уязвим. Он протянул руку, чтобы смахнуть пылинку с плеча Юнги — жест претендующий, интимный. Юнги отбил его с такой силой, что костяшки хрустнули. — Не прикасайся ко мне. Ты ничего не знаешь об уязвимости. Ты просто больной щенок, который хочет самую блестящую игрушку в песочнице, потому что её никто не даёт в лапы. — А ты её отдашь? — Чонгук ухмыльнулся, но внутри всё сжалось в ледяной ком. Это было слишком близко к правде. — Нет, — Юнги оттолкнулся от стены, его лицо вновь стало непроницаемой маской. — Игрушки ломаются. А я ненавижу беспорядок. Он ушёл, оставив Чонгука одного с тлеющей сигаретой и тлеющей внутри необъяснимой, унизительной болью. Он вернулся к Сокджину в состоянии, близком к ярости. — Он непробиваемый, — выдохнул он, падая на диван. — Потому что ты лезешь, как бык в посудную лавку, — философски заметил Сокджин, разливая по бокалам что-то крепкое. — Ты предлагаешь ему сказку, но ведёшь себя как захватчик. Даже истинные пары — это не про обладание. Это про… признание. А ты что делаешь? Ты отрицаешь всё, что он есть, кроме этого выдуманного тобой запаха. — А что он есть? — спросил Чонгук с искренним интересом, и это заставило Сокджина поднять брови. — Холодный, упрямый, закрытый парень, который ненавидит говорить о себе, но готов разобрать на молекулы любого, кто тронет его единственного друга. Он ходит с Чимином не потому, что боится одиночества. А потому что Чимин — единственный, кого он впустил внутрь своей крепости. И это, детка, говорит о многом. О преданности. О страхе быть преданным. О боли, которая была, и которая сделала его таким. Чонгук молча пил, слушая. Его гибкий ум, всегда работавший на стратегию победы, теперь работал на понимание. Это было ново. Это было мучительно. Тем временем, на другом конце университетской вселенной, начиналось своё, более тихое исследование. Пак Чимин, альфа с душой хамелеона и сердцем, которое он тщательно прятал за улыбками и дерзостью, заметил Ким Сокджина. Заметил не как просто друга Чонгука, а как феномен. Омегу, который не боялся, не заискивал, не пытался понравиться. Который смотрел на мир с лёгкой, язвительной грустью и бесконечным сарказмом. Он подошёл к нему случайно — или сделал вид, что случайно — в кафе, где Сокджин сидел с ноутбуком, делая вид, что пишет диплом, а на самом деле читая фанфикшн. — Место свободно? — спросил Чимин, его голос был мягче, чем обычно. Сокджин взглянул на него поверх очков. — Зависит от того, собираешься ли ты, как твой ледяной друг, изливать на меня яд или просто пить кофе. Чимин усмехнулся, сел. — Юнги не ядовит. Он… стерилен. А я сегодня настроен вполне антисептически. Ты — друг Чонгука. — К сожалению. А ты — телохранитель Юнги. — Друг, — поправил Чимин мягко, но твёрдо. — Не телохранитель. Он в этом не нуждается. — Вижу, — Сокджин отхлебнул латте. — Но он позволяет тебе быть рядом. Для него это многое значит. Чимин заказал эспрессо. Его живой, изучающий взгляд скользил по лицу Сокджина. — А для тебя? Много значит быть рядом с Чонгуком? Со всем этим... цирком? Сокджин рассмеялся, коротко и беззвучно. — Цирк — это когда скучно. С ним не скучно. Он как натуральное бедствие. Завораживает. Но я не строю иллюзий. Я знаю его. Насквозь. Со всеми его... недостатками. В последней фразе прозвучала та самая глубина, та самая знающая грусть, которая зацепила Чимина. Он привык к поверхностным взаимодействиям. Это было что-то иное. — Недостатки, — повторил он задумчиво. — У Юнги их тоже хватает. Он как заброшенная библиотека. Со стороны — холодно, пыльно, двери на замке. А внутри... там могут быть бесценные фолианты. Или полная пустота. Я до сих пор не уверен. — Может, и то, и другое, — сказал Сокджин, и его взгляд на мгновение стал неострым, почти тёплым. — Люди редко бывают одномерными. Особенно те, кто так яростно защищает свои границы. Разговор продолжился. О книгах, о музыке, о абсурде университетской жизни. Без намёков на альф и омег, на иерархии. Чимин ловил каждое слово Сокджина, каждый оттенок интонации. Он изучал его, как изучают сложный, красивый алгоритм, пытаясь понять логику. Сокджин же, привыкший быть наблюдателем, был слегка озадачен этим вниманием, но не отталкивал его. В Чимине он видел не слепого защитника, а умного, уставшего от роли «живого щита» человека. Тем временем, Чонгук решил сменить тактику. Он перестал преследовать. Он начал присутствовать. Он приходил на те же лекции, сидел сзади, наблюдая, как свет из окна ложится на мятные волосы Юнги. Он молчал. И это молчание было громче любых слов. Однажды, после семинара, начался проливной дождь. Юнги стоял под козырьком, глядя на потоки воды. Чимина не было — тот задержался в студии танцев. Чонгук вышел следом, закурил под тем же козырьком, в метре от него. Дождь пах… ничем. Для Чонгука. Но он видел, как Юнги закрыл глаза, слегка втянув воздух носом. Его лицо на мгновение расслабилось, став почти беззащитным. — Как пахнет? — тихо спросил Чонгук, не глядя на него. Юнги вздрогнул, но не открыл глаз. — Почему ты спрашиваешь? Ты же чувствуешь всё в миллион раз острее, раз я твой «истинный», — в голосе была усталая, иссохшая насмешка. — Я хочу услышать, как это описываешь ты. Твоими словами. Юнги помолчал. Капли стекали по его острым скулам. — Как мокрая пыль. Как остывший бетон. Как... чистота, которая смывает всё липкое. Долго находиться под ним нельзя — простудишься. Но на секунду... оно освежает. Чонгук слушал, и в его груди что-то болезненно сжималось. Он крал у Юнги не просто реакцию, он крал его мир, его ощущения, его личный, невыразимый опыт. И хотел ещё. — Мой дождь пахнет иначе, — солгал Чонгук, глядя в серую пелену. — Он пахнет мокрой полынью и холодным металлом. Как твоя кожа. В нём нет чистоты. В нём есть только ты. Юнги резко открыл глаза. В них не было ненависти. Была усталость, растерянность и что-то, отдалённо напоминающее тоску. — Прекрати. — Не могу. Это правда. — Твоя правда — это болезнь, — голос Юнги дал трещину, в нём впервые прозвучало отчаяние. — Ты вцепился в какую-то химозную галлюцинацию и тащишь меня за собой в ад! Я не хочу быть чьим-то запахом! Я не хочу быть твоей навязчивой идеей! Он повернулся к нему лицом, и Чонгук увидел то, что никогда не надеялся увидеть — боль. Настоящую, живую, человеческую боль, не прикрытую холодом или злостью. — Тогда кем ты хочешь быть? — спросил Чонгук, и его собственный голос звучал хрипло, почти смиренно. — Ничьим! — выкрикнул Юнги. — Ничьим! Понял? Я не верю в эту чушь! Я видел, к чему это приводит! К зависимости! К потере себя! К боли, когда этот «божественный аромат» вдруг исчезает, потому что человек оказался просто... человеком! Слабым, лживым, предающим! Он дышал часто, грудь вздымалась. Дождь барабанил по крыше, изолируя их в этом мокром, сером мире вдвоём. И Чонгук, самовлюблённый, дерзкий, жестокий альфа, стоявший на костях чужих чувств, понял, что наткнулся не на стену, а на пропасть. И эта пропасть была внутри Мин Юнги. И его ложь о запахе была не крючком, а соломинкой, за которую тот в отчаянии мог ухватиться, боясь утонуть в собственном страхе близости. — Мой запах не исчезнет, — сказал Чонгук, и впервые за всю эту грязную игру ему захотелось сказать что-то настоящее. Но он не мог. Ложь была его единственным мостом. — Даже если я буду слабым. Лживым. Даже если буду предавать. Ты будешь чувствовать его. Всегда. Это проклятие. Или спасение. Выбирай. Он бросил окурок в лужу, шипящую под дождём, и ушёл, оставив Юнги одного. Он шёл по мокрому асфальту, и его мир, лишённый запахов, казался вдруг не тихим адом, а бесконечной, пустой пустыней. И единственным маяком в этой пустыне был призрачный, описанный другим человеком аромат мяты, металла и полыни. Аромат, которого не существовало, но без которого он уже не мог дышать. А в кафе на другом конце кампуса Чимин смотрел, как Сокджин смеётся над чьей-то шуткой в телефоне, и думал, что этот смех пахнет чем-то старым, добрым и бесконечно далёким от холодных бурь, в центре которых он привык жить. И ему захотелось стать ближе к этому теплу. Хотя бы для того, чтобы понять, как оно устроено.