Шрам на сердце

      В камине старого поместья Лестрейнджей весело потрескивали поленья, отбрасывая на стены, увешанные мрачными портретами предков, длинные, пляшущие тени. Антонин Долохов сидел в глубоком кожаном кресле, нервно вращая в руках бокал с виски. Золотистая жидкость плескалась в такт его неспокойным мыслям. Воздух в гостиной был спёртым, пахнущим пылью, воском и подвальной сыростью, будто дом давно забыл, что такое свежий ветер и генеральная уборка.       Из соседней двери появился Рудольфус Лестрейндж. Он нёс поднос с неуклюже нарезанной мясной нарезкой — куски были разной толщины, кривые, некоторые чуть ли не рваные. Увидев это, Долохов не смог сдержать короткую, усмешку.       — Что? — хмуро спросил Руди, ставя поднос на низкий столик между креслами.       — Ничего, — Антонин отпил виски, чувствуя, как обжигающая влага растекается по горлу. — Просто продолжаю удивляться твоему новому… аскетизму. Ни эльфов, ни магии. Будто маггл какой-то.       Причина этой странности была отнюдь не смешной. Оба знали, что стояло за этим. Перед глазами Рудольфуса всё ещё стоял тот ужас и хаос, когда обезумевшая после Азкабана Беллатриса, его собственная жена, в припадке ярости издевалась над домовыми эльфами, а потом и над ним самим. Руди просто больше не мог без содрогания и предчувствия скорого «Круцио» смотреть на маленьких слуг. Магия в собственных стенах тоже стала вызывать у него панический страх — любая вспышка палочки, любой звук заклинания возвращали его в те дни беспросветного кошмара.       Руди плюхнулся в кресло напротив, отломил кусок хлеба и накрыл его самым неказистым ломтем мяса.       — Ну так что, — начал он с сомнительной небрежностью, жуя. — Как там поживает твоя нечистокровка?       Антонин поморщился. Да, Руди перестал использовать слово на букву «г» — тоже из-за боязни вернуться даже мысленно в тот ад жизни с Беллатрисой, — но шибко толерантнее от этого не стал. Старые привычки сидели в нём слишком глубоко.       — Мисс Грейнджер, — холодно поправил Долохов, ставя бокал на стол. — И она не «моя».       Руди фыркнул, и крошки хлеба разлетелись во все стороны.       — Тогда чего же ты так с ней носишься? — его голос прозвучал ехидно. — Стал бы ты так носиться с ней после её фееричного выступления против тебя в суде, если бы не был заинтересован в чём-то большем? Я помню её показания. «Он направил в меня одно из самых тёмных заклятий, с явным намерением убить». Довольно ярко и… поэтично. Клянусь, я готов был зааплодировать ей.       Долохов отвёл взгляд, уставившись в огонь. Пламя отражалось в его тёмных глазах, словно разжигая в них тлеющие угли старых демонов.       — На её месте, — тихо начал он, — я бы не успокоился, пока не добился бы уничтожения того, кто так жестоко меня проклял. Полного уничтожения. Не только физического, но и социального, магического… любого. Я бы стёр его в порошок, — он замолчал, снова взял бокал, но не пил, а просто смотрел на жидкость, поигрывая стаканом в руках. — Так что, в какой-то степени, я чувствую… вину. По отношению к ней. Я не только повёл себя не как мужчина, напав на ребёнка, да ещё и девочку, но ещё и использовал весьма жестокое проклятие. И по итогу… не получил за это никакого наказания. Ни Азкабана, ни даже общественного порицания. В глазах многих я герой, перешедший на сторону света, несмотря на прошлые ошибки. А она… она просто выжила.       Руди пожал плечами, его безучастность была почти оскорбительной.       — Война есть война. Все мы делали то, что должны были делать. Или то, что от нас ожидали, — он отпил из своего бокала. — Только дров не наломай, Тони. А то эти малолетние ведьмы так и норовят найти себе чистокровного папика и отжать его имущество. Проверено.       Долохов усмехнулся, но в этот раз в его усмешке прозвучала усталая горечь.       — Как будто раньше было по-другому. Наши собственные матери выходили замуж по расчёту, — он посмотрел прямо на Рудольфуса. — Но Грейнджер определённо не из таких. Она самодостаточная. Умная. И, что бы там ни было, сильно травмированная войной. Как и мы все.       Последние слова повисли в воздухе тяжёлым, невысказанным упрёком. Лестрейндж заёрзал на стуле, его беспечная маска на мгновение дрогнула. Неловкая тишина заполнила комнату, нарушаемая лишь треском огня. Он понял намёк Антонина. Ведь это Беллатриса, его жена, пытала Грейнджер. Вырезала у неё на руке то самое слово, которое он сам теперь боялся произносить. И Рудольфус ничего не смог с этим поделать, хотя стоило сдать её в лечебницу или, лучше, заавадить ещё до первого падения Лорда. Но он был заложником и жертвой собственного брака, сначала добровольно, а потом уже вынужденно.       — Да… — наконец просипел Руди, глядя в пол. — Она определённо… крепкий орешек. Пережить Беллу — до неё это удавалось только мне.       Больше они не говорили на эту тему. Долохов допил своё виски, чувствуя, как тяжесть разговора оседает у него на плечах мрачной, неподъёмной ношей. Он думал о вине, о прощении, которого не заслуживал, и о девушке со шрамом, которая, против всякой логики, согласилась на какое-никакое перемирие с ним. Пока что.

***

      Воздух в уютном, но слишком тесном для такой разношерстной компании зале висел тяжело и густо, словно пропитанный невысказанными упрёками и взаимной неприязнью. Девичник Джинни напоминал не веселье, а заседание Визенгамота, где каждая фракция выжидающе смотрит на другую. Джинни, сиявшая в ярком изумрудном платье, отчаянно пыталась расшевелить гостей, сыпля шутками и вспоминая забавные случаи из Хогвартса, но её смех звучал одиноко и неестественно. И самое ужасное, что ей здесь, должно быть, было хуже всех: Флёр, Анджелина и Одри, жёны старших братьев, так и не явились на девичник. А ведь до начала отношений с Драко у Джинни с ним сложились вполне себе дружеские отношения, и их отказ от неё как от члена семьи и подруги сильно ранил её. Гермиона, чувствуя себя виноватой за откровенно тухлый вечер (зря она пошла на поводу у Лаванды и согласилась в начале впихнуть традиционные чистокровные посиделки с вышивкой, ибо самим чистокровным «подружкам» они также не пришлись по душе), нервно теребила край своей юбки. Она была организатором, она должна была что-то придумать, чтобы исправить ситуацию и расшевелить гостей! Её взгляд умоляюще устремился на Тонкс, но та лишь пожала плечами и едва заметно кивнула в сторону Панси Паркинсон, восседающей в углу с выражением лица, будто она вот-вот отравится «некачественным и плебейским шампанским».       Отчаявшись, Гермиона перевела взгляд на Лаванду и Парвати, которые тихо перешёптывались, и её озарила идея. Отчаянная, глупая, но единственная, что пришла в голову.       — Девочки! — голос Гермионы прозвучал чуть выше обычного. Все взгляды устремились на неё, и она неловко скривила губы. — Раз уж все поели и… пообщались, может, займёмся тем, что обычно нравится всем на подобных… э-э-э, вечеринках? Гаданием, например.       Внутренне она содрогнулась. Сама мысль о гаданиях до сих пор вызывала у неё неприятные воспоминания о пьяных пророчествах Сивиллы Трелони и бесконечных унижениях на этих парах. Но нужно было хоть как-то сплотить эту разнородную толпу.       Панси Паркинсон показательно фыркнула, сводя изящно подведённые глаза.       — Гадание? Мы что, третьекурсницы-фанатки полоумной Трелони?       — А почему бы и нет? — неожиданно вступилась Лаванда, её глаза загорелись привычным интересом ко всему загадочному, а, в особенности, к гаданию. — На что будем гадать?       Тонкс, подхватив инициативу, улыбнулась:       — Замужние и почти замужние, — она кивнула на Джинни, — могут погадать на пол будущего ребёнка или на количество детей. А незамужние… ну, на суженого, само собой. Компания нехотя, но разделилась на пары, ибо именной такой вид гадания выбрала виновница торжества. Тонкс и Джинни уселись в один угол, Лаванда и Дафна Гринграсс — в другой. Гермиона с облегчением выдохнула, когда её напарницей оказалась не Панси или Парвати, а Луна, с её спокойным, отстранённым видом, и явно хорошим к ней отношением. Решили гадать на кофейной гуще. Гермиона, как по учебнику, разглядывая чашку Луны, бормотала заученные фразы:       — Плавные линии… признак добрых вестей. И, судя по этому сплетению… твой суженый где-то рядом.       Сидящие неподалёку Парвати и Панси синхронно фыркнули.       — Ну, конечно, — язвительно прошипела Панси, — У неё же парень есть. Ничего пооригинальнее придумать не смогла?       Гермиона не успела ничего ответить, как за неё неожиданно вступилась Луна, но привычным для неё пространным образом. — Не вижу смысла выдумывать предсказания. Хоть что-то же должно быть в моей жизни нормальным, как Гарри, например. Неожиданная шутка разрезала напряжение, и все взорвались смехом. Даже Панси не смогла сдержать ухмылку.       Но вот настала очередь Луны гадать Гермионе. Та сидела, напряжённо сжимая руки на коленях, когда вдруг оглушительный визг Лаванды заставил её вздрогнуть.       — Девочка! У меня будет девочка! — закричала Лаванда, обнимая Падму Патил, которая, собственно, и предсказала ей девочку.       Гермиона чуть не выплеснула кофе, который ей только что принесли. Луна тем временем забрала у неё блюдце с перевёрнутой чашкой и уставилась на причудливые узоры из гущи. Минута превратилась в две, затем в три. Все уже перегадали друг другу, шум поутих, и в наступившей тишине задумчивый голос Луны прозвучал как удар хлыста:       — Как странно… Ты уже встретила его. Встретила давно… Но всё ещё не знаешь, что это он.       Джинни, как ошпаренная, подскочила к ним.       — Что?! Колись, Гермиона! Это кто-то из наших? Из бывших однокурсников?       Панси, уже успевшая выпить пару коктейлей, закатила глаза.       — Лавгуд же только что сказала, что она не знает, что это он. Как она тебе ответит?       Парвати разочарованно застонала.       — А я уж думала, Герми наконец-то растаяла и завела роман!       Лаванда не поддержала подругу словесно, а с подозрительным прищуром поглядела на Гермиону, которая всего неделю назад клялась ей в том, что встречается с кем-то, ибо предсказание Луны означало либо то, что Гермиона солгала, либо то, что её нынешний парень скоро станет бывшим. Второе, конечно, было предпочтительное для Лаванды, ведь в любом случае означало, что Гермиона не заинтересована в Роне, а вот первое… Лучше бы Гермиона не врала ей, потому как беременная Лаванда гораздо ревнивее обычной.       Гермиона почувствовала, как по её щекам разливается предательский румянец. Сердце заколотилось где-то в горле. Она резко встала с дивана, сбивая подушку на пол.       — Мне… мне нужно в уборную, — пробормотала она и, не глядя ни на кого, почти побежала к выходу под многозначительное «Уууу!» собравшихся девушек.       — Погоди, я ещё не всё сказала! — донёсся вслед голос Луны, но Гермиона уже была за дверью.       В прохладной, выложенной мрамором уборной она умылась ледяной водой, пытаясь остудить пылающие щёки, и заперлась в дальней кабинке, прислонившись лбом к прохладной двери.       «Какой ещё суженый? Давно знакомый? Рон?..» — мысль пронзила её острой, знакомой болью. «Нет, он любит Лаванду, и это взаимно… но кто же тогда?.. А вдруг… вдруг я действительно смогу забыть его и зажить спокойно?»       Затем в голову робко закралась другая мысль, заставившая её содрогнуться. Но тут же вмешался здравый смысл: «Если уж гадания Трелони не всегда были правдивыми, то что уж говорить о наших жалких попытках? Это всё ерунда, не стоит на это опираться…» Но что делать, если так отчаянно хочется поверить, что где-то есть её судьба?       Дверь в уборную со скрипом открылась, послышались лёгкие шаги. Кто-то деликатно постучал в её кабинку.       — Гермиона? Это я, Луна. Прости, что смутила тебя. Все уже отвлеклись на новые коктейли и пошли танцевать. Твоя идея сработала — напряжение спало. Гермиона глубоко вздохнула и открыла дверь. Луна стояла перед ней, её бледное лицо было серьёзным.       — Я не злюсь, — тихо сказала Гермиона. — Просто… я очень устала. От подготовки, от всей этой суеты. Да и заказы на переводы никто не отменял. Луна молча кивнула, её светлые волосы казались серебряными в холодном свете ламп.       — И ещё кое-что… Я не хотела говорить при всех.       Гермиона сжалась, предчувствуя недоброе.       — Что?       — Твой суженый… я увидела в чашке не только его. Я увидела врага, прошлое… и любовь. Это значит…       Гермиона закончила за неё, и её собственный голос прозвучал чужим и пустым:       — …Что мой суженый был мне врагом.       Луна кивнула, и вдруг её лицо озарила странная, просветлённая улыбка.       — Как хорошо, что их всё-таки оправдали, иначе тебе было бы тяжело встречаться с ним в Азкабане.       Она развернулась и выпорхнула из уборной, оставив Гермиону одну с леденящей душу догадкой, которая внезапно обрела чудовищные, невозможные очертания.

***

      Вернувшись домой под предлогом срочной работы и отказавшись от продолжения гулянок по ночному Лондону, Гермиона не смогла заставить себя взяться за переводы. Слова Луны звенели в ушах навязчивым эхом. «Враг, прошлое и любовь». Она механически налила себе чаю, но пить не стала, лишь сжала горячую кружку в ладонях, пытаясь согреть внезапно похолодевшие пальцы.       Нервы сдали. Она почти бросилась к телефону и судорожно принялась искать номер кузины.       — Garmoshka? — голос Тани был хриплым от сна. — Что случилось?       — Таня, я… — Гермиона сглотнула комок в горле. — У нас был девичник у Джинни. И Луна… Мы гадали… И я…       Она сбивчиво, путаясь в словах, пересказала странное пророчество Луны. Про суженого, которого она встретила давно, но не знает. Про врага и прошлое. И про её догадки о том, что её «суженый» мог быть не просто школьным соперником, а кем-то посерьёзнее.       Таня слушала молча, её дыхание становилось всё тяжелее. Когда Гермиона замолчала, тяжело дыша, кузина вздохнула.       — Гармошка, ты же не веришь в эту чепуху. Гадание на кофейной гуще? Это же уровень сумасшедшей тётушки на базаре.       — Но ведь не все предсказания — чепуха! — воскликнула Гермиона, её голос дрогнул. — Ты же знаешь, что было с Гарри! Я сама видела, как сбылось пророчество о нём и Волдеморте! Как он… уничтожил его. После этого сложно просто отмахнуться.       — Ладно, допустим, — Таня провела рукой по лицу, прогоняя сон. — Но даже если в этом есть крупица правды, зачем сразу думать о худшем? Не все Пожиратели служили Тёмному Лорду добровольно. Вот этот… Драко Малфой. Он же не сам метку принял, верно? Его заставили.       — Но от этого он не стал лучше! — голос Гермионы сорвался на высокую, почти истеричную ноту. Она с трудом сдержала слёзы. — Драко, Нотт, Забини… Все они, кто принял Метку не по своей воле, всё равно ужасны! Надменные, жестокие… Хвала небесам, что Драко, мой главный школьный враг, уже занят Джинни!       Она замолчала, переводя дух, и в комнате повисла тяжёлая пауза. Логика, неумолимая и холодная, выстраивала в голове чудовищное уравнение.       — Таня… — прошептала она, и от осознания её голос стал совсем тихим и испуганным. — Среди Пожирателей из моих бывших однокурсников… больше никого нет. Но Драко занят. Нотт и Забини, насколько мне известно, тоже то ли помолвлены с кем-то, то ли встречаются. Крэбб и Гойл погибли. Остальные… все остальные, кто был на той стороне и выжил… Они все были старше нас минимум лет на пятнадцать.       Она сглотнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки.       — Это значит… что если это не они, — она кивнула в сторону, будто Малфой и его бывшая слизеринская шайка стояли тут же, — То мой «суженый»… мой «враг из прошлого»… может оказаться кем-то… кем-то лет на двадцать старше меня. Она произнесла это вслух, и от звучания этих слов её бросило в дрожь. Перспектива связать жизнь с чистокровным тираном-ровесником, вроде того же Драко, была отвратительна. Но мысль о человеке, который был взрослым, состоявшимся волшебником, убийцей, и, возможно, одним из тех, кто сражался с ней, Гарри и остальным Отрядом Дамблдора в Министерстве… Это пугало её даже больше. Гораздо больше. Из трубки сквозило тишиной. Даже Таня, всегда готовая подбодрить или посмеяться, на мгновение онемела.       — Ох, Гермочка… — наконец выдохнула она. — Это… eto nehorosho. Ezzhay’ka ty domoy.       — Я знаю, — прошептала Гермиона, закрывая глаза. — Но я должна остаться и поддержать Джинни.       Тишина в камине затягивалась, становясь звенящей. Гермиона смотрела на проснувшегося от звука её обеспокоенного голоса Живоглота, чувствуя, как паника медленным, ядовитым туманом заполняет её изнутри. Этот абсурдный, нелепый вывод казался ей единственно возможным и оттого — ещё более ужасающим.       — Oh, gore ty moyo lukovoye… — наконец выдохнула Таня. — Слушай, — голос Тани снова приобрёл свою твёрдую, можно сказать, практичную нотку. — Давай остановимся и подышим. Вместе. Глубоко.       Она сделала преувеличенно громкий вдох, и Гермиона, почти на автомате, последовала её примеру. Прохладный воздух ненадолго прочистил голову.       — Вот так, — мягко сказала Таня. — А теперь давай включим логику, твою коронную фишку. Луна Лавгуд — она, может, и с этого вашего, Когтеврана, умная и всё такое, но она не Сивилла Трелони. Она не потомственная прорицательница. Она просто… очень необычная девушка, которая видит мир иначе. А значит, — Таня сделала паузу, чтобы слова дошли, — У её предсказаний есть полное право на ошибку. Согласна?       Гермиона медленно кивнула, ещё не открывая глаз.       — Согласна. Я тоже думала об этом.       — Во-от, molodec. И если это была ошибка, то ничего не случится. Завершишь свои дела в Англии, потом приедешь домой на пару месяцев, а там уж возвращайся во Францию искать способ вернуть родителям память.       — Да, было бы славно, — выдохнула Гермиона, и в груди стало чуть-чуть легче.       — А теперь второй вариант, — продолжила Таня, и в её голосе прозвучала лёгкая, ободряющая улыбка. — Допустим, чисто гипотетически, что Луна таки что-то там разглядела в своих узорах. Что тогда? Она сказала ключевое слово — «суженый». Не «палач», не «мучитель», не «враг навеки», не «тиран и абьюзер». Суженый. А это что значит?       Гермиона молчала, не в силах найти ответ.       — Это значит, — терпеливо продолжила Таня, — Что если этот человек и появится в твоей жизни в таком качестве, то… он тебе понравится. Тебе. Самой Гермионе Грейнджер. Не её репутации, не её родителям, не общественному мнению. А ей самой. Его будут любить её ум, её сердце, её душа. Разве это плохо? Разве не этого ты в глубине души хочешь? Чтобы у тебя был человек, который принимал бы тебя всю, такую, какая ты есть?       Слёзы, которые Гермиона сдерживала всё это время, наконец вырвались наружу. Но теперь это были не слёзы паники, а слёзы облегчения. Она одобрительно хмыкнула, не в силах вымолвить ни слова.       — Вот видишь, — голос Тани стал тёплым, как тот самый алтайский чай, который она всегда по вечерам заваривала Гермионе, когда они жили вместе. — А всё остальное — шелуха. И возраст, и прошлое… Всё это отойдёт на второй план, если это будет твой человек. Ну, а если нет — значит, так и было задумано. Не твоя судьба — и не надо. Всё просто.       Гермиона вытерла слёзы рукавом и слабо улыбнулась.       — Спасибо, Тань. Ты… ты, как всегда, права.       — Я всегда права, — с комичной важностью подтвердила та. — А теперь выпей свой остывший чай, погладь своего рыжего маньяка и ложись спать. Никаких мрачных мыслей. Договорились?       — Договорились.       Послышались гудки, и Гермиона убрала телефон на кофейный столик. Она поднялась с ковра, на котором до этого сидела, поджав ноги, подошла к дивану, где уже во всю мурлыкал Живоглот, и опустилась рядом, уткнувшись лицом в его тёплую шерсть.       «Суженый… который будет мне по душе», — прошептала она про себя. И впервые за этот вечер в груди, вместо леденящего страха, шевельнулся крошечный, робкий лучик надежды.