Фальшивка

— Я останусь на ночь, — Сакура закрыла аптечку. — Состояние всё ещё тяжёлое. Её взгляд скользнул по мужчине на кровати — весь в бинтах, бледный, как восковая фигура. Он не приходил в сознание, но его правая рука по-прежнему сжимала ладонь мальчика. Итачи пытался отойти, чтобы принести воды, но не мог высвободиться. Сакура узнала о случившемся случайно. Вернувшись вечером с дежурства, она обнаружила на подоконнике ворона — Итачи, видимо, в панике призвал его, чтобы найти помощь. Саске вернулся в деревню тайно, не предупредив даже Наруто. Когда они с Какаши ворвались в усадьбу Учиха, картина оказалась хуже, чем она предполагала. Итачи, обычно такой сдержанный, смотрел на неё широко раскрытыми глазами — в них читался немой ужас. Рана оказалась серьёзнее, чем казалось сначала. Даже способности Рикудо не смогли полностью её заживить — сквозь бинты проступала кровь, а под ними угадывались повреждения, от которых у медика непроизвольно сжималось сердце. — С такими ранами — и через полмира добраться до Конохи... Даже будучи опытным медиком, видавшим ужасы войны, Сакура едва сдержала возглас ужаса, впиваясь зубами в собственную руку. Рядом стоял бледный как мел Итачи — она не могла позволить себе сорваться — не при нём. Какаши ободряюще похлопал её по плечу. Это короткое прикосновение заставило её собраться. Она прикрыла глаза, сосредоточилась и влила в тело Саске чакру. Повреждённые внутренности поддались восстановлению, но наружные раны... Они уже начали гноиться. Ткань разъедена, край разорван, воспаление разошлось по телу — и жар не спадал. Сколько бы она ни прикасалась, сколько ни лечила — лихорадка не отступала. В последний раз подобное было, пожалуй, когда 12-летнего Саске принесли в больницу после столкновения с Итачи. Тогда они были ещё совсем детьми, и она могла лишь беспомощно плакать у его постели, молясь о выздоровлении. Глаза её скользнули к мальчику у постели. Если этот ребёнок — тот, кого он любил больше жизни, если верить в переселение душ... возможно, тот самый человек действительно вернулся к нему. Какаши тоже остался помогать. Они с Сакурой сменяли друг друга у постели, но Итачи так и не смог сдвинуться с места — его рука намертво застыла в цепкой хватке Саске, будто прикованная невидимыми оковами. — Кто вообще мог нанести Саске-куну такие повреждения? — Сакура выплеснула второй таз с кровавой водой и не выдержала, обернувшись к Какаши, сидевшему у изголовья. — Его нынешняя сила практически не знает равных в мире шиноби — с риннеганом он мог бы стереть с лица земли целую деревню. Получить такие раны… в это невозможно поверить. — Все эти годы он исследовал наследие Ооцуцуки... — голос Какаши звучал приглушённо, — Неужели наткнулся на нечто...? Если появился тот, перед кем даже Саске бессилен, угроза для Конохи и всего мира неизмерима. Взгляд скользнул по лицу ученика — того самого, что когда-то рвался уничтожить родную деревню ради брата, а теперь истекал кровью, защищая её ради его же последних слов. — Обсудим всё, когда он придёт в себя, — Какаши тихо вздохнул. — Сейчас главное — чтобы он очнулся. Итачи слушал молча. Тьма сгущалась в его глазах, пока он осознавал: Саске лежит здесь, на грани жизни и смерти, из-за Конохи. Горечь заполняла горло — он ненавидел свою беспомощность. Он не мог ничего сделать , кроме как сжимать его ослабевающую руку, слушать, как дыхание становится реже, смотреть, как кровь пропитывает одежду… и ждать, пока другие сделают то, чего не сумел он. Может быть, это его ненасытность разгневала богов. Может быть, наказание обрушилось на Саске лишь потому, что он, Итачи, слишком многого хотел. Он опустил голову, прижав щеку к тонкому запястью отца. Кожа под губами была почти прозрачной, сквозь неё проступали синеватые вены. Он слушал эти дрожащие удары, пытался запомнить их ритм, прижимался ближе, как будто мог удержать жизнь одним своим дыханием. Ради того, чтобы Саске остался жив, он готов был стать чужим отражением прошлого — пусть даже тенью, лишь бы тот получил то, чего желал. К полуночи он, всё ещё стоя на коленях у кровати, свободной рукой вытирал со лба Саске испарину. Правая рука, зажатая в тисках его пальцев, давно онемела. И вдруг — тонкая, почти невесомая дрожь. Маленькая волна электричества пробежала по его пальцам. Итачи резко поднял взгляд — и сердце его бешено заколотилось. Ресницы Саске затрепетали, веки медленно приподнялись. Темные глаза, ещё мутные от боли, нашли его… и губы, потрескавшиеся от жажды, дрогнули в улыбке, такой тёплой и беззащитной, что у Итачи перехватило дыхание. Но первый же шёпот Саске — и мир его рухнул. — Нии-сан...? Сердце остановилось. Он услышал, как его собственные зубы со скрежетом сжались, а онемевшие пальцы вцепились в руку Саске с такой силой, что кости хрустнули. — Я здесь. Тело Саске всё ещё пылало жаром, сознание оставалось затуманенным. Итачи знал, что должен дать ему отдых, но прежняя тревога переродилась в ярость, вырвавшись наружу сдавленным вопросом: — Зачем?! Неужели Коноха дороже твоей жизни? В мерцающем свете свечей чёрные глаза Саске блеснули влагой. В его взгляде читалась непонятная Итачи обида и чистая, детская растерянность — будто ребёнок, которого незаслуженно отругали за попытку угодить. — Разве не этого... хотел нии-сан? Словно невидимая рука сжала его горло. Гнев исчез мгновенно, будто костёр, залитый ледяной водой — остался лишь пепел стыда. Итачи задрожал. Кадык болезненно дёрнулся, но слова застряли в глотке. Если бы это сказал кто-то другой — это мог бы быть намёк, упрёк или насмешка. Но в голосе Саске звучала лишь бесконечная, глубокая потерянность. Как если бы единственная нить, связывающая его с жизнью, была бездумно оборвана, и теперь он стоял на краю пропасти, не зная, стоит ли делать шаг вперёд. Итачи ощущал, как его сердце разрывается от отчаяния. Той капли любви, что Саске когда-то дарил тому человеку, хватило бы, чтобы обескровить его душу. Он, глупец, осмелился мечтать отвоевать у мертвеца хотя бы осколок этого чувства — и вдруг осознал, что сердце Саске давно похоронено вместе с другим. Живым осталась лишь пустая оболочка. Даже его имя, которое он так ненавидел, стало теперь единственной монетой, за которую можно купить немного тепла. Он согласился быть дешёвой подделкой — лишь бы ощутить крохотный осколок чужой любви. Горькие слова рвались наружу, но он сглотнул их, стиснув зубы: «Любил ли он тебя на самом деле? Если любил — как посмел уйти, оставив тебя одного? Если ты был любим — почему всё обернулось именно так?» Шорох простыней разбудил задремавших у кровати Сакуру и Какаши. Они тут же встрепенулись, увидев, что Саске пришёл в себя. Сакура поспешно взяла с тумбочки обезболивающее и приготовила свежие бинты. Итачи выдернул руку из ослабевшей хватки. Какаши молча положил ладонь на его плечо: — Тебе нужно отдохнуть. Он бросил последний взгляд на Саске — того снова затягивало в лихорадочный бред — и безмолвно вышел вслед за Какаши. — Иди поспи немного. Не переживай так сильно, — Какаши попытался успокоить ребёнка перед ним, хотя сам не до конца верил своим словам. — Саске очнулся, а значит, худшее позади. С его регенерацией он обязательно поправится. Он не знал, что произошло в комнате, но теперь Итачи выглядел словно выжженная земля — лицо пепельно-серое, глаза пустые. Какаши присел на корточки, чтобы поймать его взгляд, и вдруг заметил красный отблеск под рукавом. Мельком оттянув ткань, он увидел на плече мальчика родимое пятно в форме языков пламени — слишком уж напоминавшее старую татуировку анбу. Лёгкая дрожь пробежала по спине. Что-то неуловимое мелькнуло в сознании, но прежде чем он успел ухватиться за эту мысль, тихий голос Итачи разрезал тишину: — Сэнсэй, есть ли способ гарантированно спасти кому-то жизнь? Он понимал, что мальчик был напуган видом Саске — ведь ему ещё не исполнилось и семи лет, хоть выглядел он как десятилетний мальчишка. Но чем больше рос Итачи, тем сильнее Какаши овладевало странное чувство. Пожалуй, он был единственным в Конохе, кроме самого Саске, кто так хорошо помнил облик юного Учиха Итачи. Даже кровные родственники не могут быть столь похожими — а этот ребёнок, по логике, всего лишь внебрачный сын Саске. Было бы понятно, если бы он походил на отца, но как он мог быть вылитой копией того самого Итачи? Неужели он уже настолько стар, что забыл лицо своего бывшего подчинённого? Какаши усмехнулся и поднялся во весь рост: — Конечно есть. Это секретная техника вашего клана. Итачи устремил на него пронзительный взгляд, его лицо внезапно стало невозмутимым: — Если это техника клана Учиха, то откуда вы о ней знаете, сэнсэй? — Когда-то я хотел использовать её, чтобы спасти одного человека. — Голос Какаши стал хриплым, будто он вспоминал что-то мучительное. — Но потерпел неудачу. — Это древняя техника вашего клана, — тихо сказал Какаши. — Её создал Учиха Мадара, чтобы спасти своего младшего брата. «Один лотос — две жизни». Он чуть склонился вперёд, пристальнее вглядываясь в мальчика: — Только обладатель мангэкё шарингана способен её активировать. Лицо Итачи потемнело. Он, несмотря на возраст, уже владел шаринганом, но Саске никогда не рассказывал ему о мангэкё. Всё, что он знал, — сам вычитал в хрониках Четвёртой Великой войны. Какаши отвел взгляд. Через приоткрытую дверь он видел бледное лицо Саске на подушке и суетящуюся вокруг него Сакуру. — Техника так и не была завершена. Когда Изуна заболел, Мадара уже ослеп. Он получил вечный мангекё, пересадив глаза брата... но не успел усовершенствовать дзюцу до его смерти. Голос его дрогнул. — Я же думал, что достаточно просто иметь мангекё. Потратил столько сил... пока не понял: она работает только между кровными родственниками. — Научите меня. Как и ожидалось, мальчик произнёс это со всей серьёзностью. Какаши небрежно покачал головой: — Нельзя. Это запрещённая техника. Если один умрёт — погибнет и второй. Обмен жизнями... никто не станет так рисковать. Итачи смотрел на него внимательно. В его глазах не было страха, ни капли сомнения — только тихое, холодное упрямство. Его слова вонзились в сердце, словно ледяные шипы: — Разве вы сами к ней не прибегли? Да. Это была его последняя, жалкая попытка — смехотворная в своей односторонности. А в итоге он всё равно стоял беспомощный, наблюдая, как тот человек улыбается, превращаясь в пепел. Надежда лишь глубже втолкнула его в бездну отчаяния. Какаши вздохнул. Похоже, все Учиха обладали этим даром — безжалостно находить самое больное место. — Брось. Даже если бы я захотел, — лениво протянул Какаши, — Саске бы меня за это убил. А ты же не хочешь, чтобы я умер раньше времени, правда? Хотя на словах он отказал, Какаши даже не подумал препятствовать мальчику, если тот решит изучить свитки. Итачи замолчал, в его глазах мелькнуло понимание — он уже всё прочёл между строк. — Поразительно похож... На того Итачи, которого я знал. Когда он только пришёл в анбу, — лениво продолжил Какаши, будто вспоминая старую, выцветшую фотографию, — ему было всего одиннадцать. — Правда? — взгляд мальчика потускнел, но уже без того яростного сопротивления, что было вначале. Если это нужно Саске, — думал он, — я стану тем, кем он хочет видеть меня. Итачи так и не смог заснуть. Под утро он тихо подошёл к двери спальни — всю вторую половину ночи там дежурила Харуно, но теперь из комнаты доносились голоса. Саске, кажется, пришёл в себя и изредка отвечал. — Саске-кун, что в этот раз произошло? — Ничего страшного. Я сам разберусь, просто не лезьте. Хриплый голос приёмного отца донёсся из-за двери. Итачи нахмурился и уже собирался войти, чтобы дать Саске воды. Но следующий момент заставил его застыть на месте. — Перестань рисковать жизнью ради Конохи! Итачи-кун ещё так мал... Подумай хотя бы о нём. В комнате повисла гнетущая тишина. Сердце мальчика бешено заколотилось — словно его вздёрнули на виселицу, и теперь он ждёт, когда петля затянется. Это был его последний шанс. Приговор — будь то смерть или прощение — должен был прозвучать сейчас. Голос Саске прогремел, словно наполненный высохшим песком, пропитанный горечью и неизбывной тоской: — Ты действительно не понимаешь, ради чего я до сих пор живу? Петля наконец затянулась. Ледяное лезвие гильотины обрушилось вниз, рассекая пополам не тело — саму душу. Итачи безвольно сполз по двери, не в силах сдержать дрожь. Он понял. Понял, как ничтожен был в своих желаниях. Как грязно, униженно цеплялся за Саске, даже не осознавая, что своими руками удерживал его в аду. Что стал цепью на его шее, камнем на его сердце. Значит... из-за меня он обрекает себя на страдания? Вина вспорола сердце, горькая ревность вспыхнула в груди, обжигая изнутри. В сознании что-то сломалось — окончательно и безвозвратно. Он поднялся. И распахнул дверь. Сакура вздрогнула, когда он неожиданно вошёл, но быстро сообразила, что уже время сменить дежурство — ей пора в больницу. Собрав окровавленные бинты, она на прощание пробормотала несколько рекомендаций, но мальчик, казалось, даже не слушал. Его взгляд был прикован к лежащему на кровати Саске с такой одержимостью, что у неё по спине пробежал холодок. Итачи опустился на край постели, вновь пытаясь поймать холодные пальцы отца. Но та железная хватка, что была прошлой ночью, словно испарилась — Саске спокойно высвободил руку и спрятал её под одеяло. Когда Итачи поднёс к его губам стакан с водой, голос Саске звучал ровно и глухо, словно стоячая вода в давно забытом колодце: — Ты что-то хотел? Тебе скоро в школу. Он безумно хотел разорвать фальшивую завесу их семейного благополучия, выплеснуть всю ярость и ревность прямо в лицо. Но даже когда его внутренний мир рушился, лицо оставалось бесстрастным. — Я отращу волосы. Саске замер на мгновение — казалось, он ожидал чего угодно, но не этого незначительного заявления. Однако уже в следующее мгновение тщательно выстроенная маска спокойствия треснула, рассыпавшись на осколки. — В следующем месяце я подам заявку в анбу. Я стану твоим Итачи. Так что... пожалуйста, только не бросай меня.