Фальшивка

      Он никогда не видел, чтобы приёмный отец улыбался. В деревне говорили, что его принёс в Коноху двадцатилетний мужчина, когда он был ещё крошечным — таким, что, казалось, что и дня не протянет. Они с приёмным отцом были похожи, как две капли воды, и с первого взгляда было ясно, что их связывает кровное родство. Однако мужчина никогда не позволял ему называть себя отцом, и со стороны это выглядело лишь жалкой попыткой прикрыть грех незаконнорожденного сына. Возможно, в юношеском пылу, в одну из ночей, проведённых в странствиях, он сошёлся с кем-то в порыве страсти — так и появился на свет этот обуза. Приёмный отец был красив, с благородными чертами лица и холодной, почти отрешённой красотой. Люди охотно обсуждали его внешность, и слухи о нём и мальчике никогда не утихали. Но мужчина лишь молчал, никогда не оправдываясь. В детстве он однажды спросил: — Саске, а откуда я появился? Мужчина, чей взгляд был скрыт за прядями тёмных волос, лишь легко ткнул его пальцем в лоб и безразлично бросил: — Разве это важно? Вскоре он перестал задавать вопросы. Он осознал, что был уродом с рождения — его тело росло слишком быстро, одежда вечно оказывалась мала, деревенские сторонились его, словно прокажённого. Но ему нравилось одиночество, и он не обращал внимания на пересуды. В шесть лет он уже выглядел на все девять — его телосложение и рост побили все прежние рекорды, и он досрочно окончил академию. Но в день церемонии на трибунах для гостей, как всегда, не было его приёмного отца. Вокруг звучали восхищённые возгласы и завистливые шёпоты, а он лишь смотрел на пустое кресло вдалеке, прежде чем швырнуть на землю свой букет. Отец не любил его. Он знал это. Сколько он себя помнил, Саске редко бывал дома — будто в Конохе обитало какое-то чудовище, заставлявшее его сбегать на месяцы. Взрослые усмехались: конечно, ему неприятно лицом к лицу сталкиваться с плодом своего греха. Люди казались ему странными. То называли его гением, то уродом — такие непостоянные, непонятные. Но страннее всех был Саске. Он возвращался домой покрытый пылью дорог, с потухшим взглядом, а в пьяном угаре то сжимал его горло так, будто хотел задушить, то вдруг прижимал к груди, отчаянно шепча его имя. Однажды слёзы Саске коснулись его плеча, а голос, полный муки, умолял: — Умри… умри, прошу тебя. Только так я смогу освободиться. Он не понимал, но покорно кивал. Саске в ужасе подскакивал, его пошатывающаяся фигура растворялась в лунном свете, а в комнате оставался лишь тяжёлый запах дешёвого сакэ. Шум толпы не стихал, но он спокойно дождался конца церемонии — отец так и не появился. Его размышления прервал бодрый голос. Обернувшись, он увидел Седьмого Хокаге и старого сенсея. — Поздравляю, Итачи! Выпуск в таком возрасте — большая честь. В своё время и твой отец окончил школу первым в классе. Девчонки визжали от восторга. Ну и я, конечно, тоже пользовался популярностью… Он внимательно слушал, в голове невольно всплывал образ юного Саске — самоуверенного, полного сил. Таким он его никогда не видел. Лишь догадывался о той жизни, что ускользнула мимо. Стоявший рядом сенсей, заметно оживившись, добавил дрожащим голосом: — Да… Он превзошёл даже Учиху Итачи, который окончил академию в семь лет. Улыбка Хокаге мгновенно исчезла. Учитель осёкся, прижал ладонь к губам, понимая, что сказал лишнее. Учиха Итачи? Это был первый раз, когда он услышал своё имя — вот так. Произнесённое чужим голосом, с чужим оттенком, как имя того, кто когда-то был, но давно исчез. И тут он вспомнил — как впервые Седьмой Хокаге услышал, как Саске назвал его по имени. Тот тогда смотрел на них с растерянностью и страхом, будто не понимал, как возможно это. С тех пор как он себя помнил, Саске всегда исчезал. А когда всё же бывал дома, Седьмой неизменно приходил с визитом. Он ненавидел этого человека. Ненавидел женщину с розовыми волосами. Ненавидел каждого, кто переступал порог дома Учиха. Это был их с Саске Эдем — потерянный, отрезанный от мира. Он с детства инстинктивно отвергал всех, кто приходил извне. Тогда ему было всего четыре, хотя выглядел он на все шесть. Он прятался за дверью, затаив дыхание, наблюдая за усталым лицом приёмного отца и тем, кого называли его старым другом. Он услышал, как Саске произнёс: — Я хочу, чтобы Итачи пошёл в школу пораньше. Хокаге резко поднялся, случайно опрокинув чашку с чаем. Фарфор рассыпался вдребезги. — Ты с ума сошёл? — выдохнул он, не веря в услышанное. Саске, как всегда, молчал. Молчал до тех пор, пока тишина не стала почти физической, удушающей. Она заполнила комнату, заткнула дыхание каждому, кто в ней находился. — Почему бы не назвать его Учихой Итачи? — спокойно сказал он. — Разве это запрещено? Золотоволосый мужчина онемел. Он смотрел в бездонную чёрноту глаз друга и впервые понял, что в них уже давно нет ничего живого. Спустя мгновение он сдался, беспомощно опустившись на пол. — Я договорюсь... насчёт академии для Итачи. Только, Саске, пожалуйста… не делай так. Наруто глубоко вдохнул, словно подбирая слова, и заговорил медленно, с трудом, будто проглатывая острые камни: — Я понимаю… ты скучаешь по нему. Но прошлое не вернёшь. Я, Сакура, Какаши-сенсей… мы все ещё с тобой. Саске резко оборвал его. — Это моя месть ему — к вам это не относится. Кому? Маленький ребенок не мог понять. Кто этот человек, которого его обычно бесстрастный отец так страстно ненавидел… и так отчаянно любил? Что-то нехорошее, колючее, тёплое в своей горечи, впервые шевельнулось в его груди. Ревность. Она проросла тихо, незаметно — как сорняк, пустивший корни в детском сердце. — Кто такой Учиха Итачи? — спросил он у Седьмого. В глазах Наруто мелькнула паника, но он тут же перевел разговор: — О чем ты? Ты же и есть Итачи! Кстати, я уже послал Саю передать Саске, чтобы он вернулся к следующему месяцу — на твой праздник. Итачи молча наблюдал за этой жалкой попыткой солгать. Если другой Учиха Итачи действительно существовал, его имя должно быть в родовой книге клана — найти ее было не так уж сложно. Он открыл старую книгу, хранившуюся в святилище Накагава, и тщательно перелистал страницы — от самого Учихи Мадары до последней записи. Ничего. Там не было никакого Учихи Итачи И тут он осознал: самое страшное было не это. Там не было и его самого. Рядом с именем Саске были надрезы — будто чьё-то лезвие пыталось соскрести или исказить строку. А под именем Саске… пустота. Ни даты рождения. Ни имени. Ни слова. С древних времён, даже если ребёнок был внебрачным, даже если в роду появлялся ниндзя-отступник, его имя не вычёркивали из родовой книги. Разве что сенсей солгал — и никакого Учихи Итачи никогда не существовало. Либо они оба совершили нечто столь чудовищное, что были вычеркнуты намеренно. Он вспомнил, как Саске говорил ему: «Ты — последний из Учиха». И он верил, что клан признал его своим. Что его приняли. Что его существование получило имя и место в семье. Выйдя из святилища, он поднялся на холм, где покоились предки. Детские пальцы скользили по высеченным на надгробиях именам: родители Саске, Учиха Шисуи, даже кенотаф самого Учихи Мадары... Но Учихи Итачи среди них не было. Может, это действительно была лишь оговорка? — попытался убедить себя ребёнок. Но семя сомнения уже пустило корни. День за днём он сидел у ворот пустого родового поместья, слушая смех с соседних улиц. Так прошёл месяц. Саске не вернулся. Он отряхнул пыль с колен, безэмоционально поднялся и наглухо запер ворота. Полгода спустя, на экзамене на чунина, его противницей оказалась девочка из приюта. Она сражалась отчаянно — и даже проиграв, не заплакала. Дети, не знавшие любви, рано учатся: слёзы, которых некому утешить, ничего не стоят. Когда он уже собирался уйти после церемонии, настоятель приюта вдруг бросился вперёд и схватил его за плечо. Молодой человек с белыми волосами смотрел на него так, будто увидел призрака. Мальчик слегка поморщился, едва заметно, и мягко, но настойчиво сбросил чужую руку. — Учиха... Итачи? В глазах мужчины читались настороженность, потрясение и даже страх. Хотя в его глазах ещё не было того ужасающего узора мангекё, этот мальчик уже сейчас был живым зеркалом — уменьшенной копией того самого алого феникса из Акацуки. Проведя месяцы в ловушке Изанами, Кабуто Якуши ни за что не мог бы ошибиться — это было то самое лицо. Особенно это невозмутимое выражение. В детстве тот гений наверняка выглядел именно так. Услышав, как мужчина произносит его имя, Итачи почувствовал легкое волнение, но внешне остался бесстрастным: — Вы знали Учиху Итачи? Якуши на мгновение замер, затем горько усмехнулся: — Хотя почти все, кто его видел, уже мертвы... но любой, кто имел дело с Учихой Саске, знает о его брате. Мужчина осторожно подбирал слова: — Кто ты? Поразительное сходство... Итачи услышал, как его собственное сердце забилось так громко, что казалось — вот-вот разорвёт грудь. Истина, долго скрываемая, наконец готова была вырваться наружу. — Меня зовут Учиха Итачи. Саске — мой отец. — Неудивительно, что вы так похожи, — седоволосый мужчина облегчённо вздохнул, но в его глазах тут же мелькнула жалость. — Значит, он так и не смог отпустить... Назвать собственного ребёнка именем погибшего брата... Это и правда безумие. В ушах зазвенело. В один миг мир раскололся надвое — вся его короткая семилетняя жизнь оказалась нелепой ложью. Все вокруг затыкали ему уши, а за тонкой ширмой откровенно смеялись. Но стоило игле проколоть эту хрупкую завесу — и его реальность рассыпалась в прах.