Фальшивка

      Когда правда обрушилась на него, как удар грома, в памяти всплыли обрывки воспоминаний — будто камни, долго лежавшие на дне, внезапно всплыли на поверхность. Имя приёмного отца, которое он столько раз повторял про себя, теперь обжигало горьким послевкусием. Саске никогда не видел в нём ребёнка — советовался с ним, доверял его мнению больше, чем положено взрослому. А он, привыкший с детства к этой роли, даже не замечал этой странности. Слегка опустив голову, Итачи вышел с экзаменационной площадки, откинув за спину гладкий хвост. Воспоминание вспыхнуло внезапно — как короткий луч света в темноте. Когда ему было четыре, Саске неожиданно оказался дома. По традиции, в первый день учёбы ребёнка должны были сопровождать родители. Уже собрав книги, он молча направился к двери, не ожидая, что занятой отец найдёт для этого время. — Итачи, постой. Худощавая фигура мужчины, прислонившегося к колонне веранды, была облачена в новую клановую одежду. Его волосы, уложенные строже обычного, открывали редко показываемый риннэган. Итачи замер, тихо глядя на него. Присев на корточки, Саске неожиданно дотронулся до его щеки — в обычно холодных глазах светилась непривычная мягкость: — Пойдём вместе. На мгновение ему показалось, что он ослышался. Наверное, потому, что Саске всегда исчезал без предупреждения, а уж сопровождать ребёнка в школу — и вовсе звучало как нечто из другого мира. Они шли по улице, держась за руки и притягивая любопытные взгляды прохожих. Он ожидал, что Саске, не любящий шума и толпы, поторопится и ускорит шаг. Но вместо этого тот вдруг остановился. Мальчик приподнял голову — и увидел знакомую вывеску. Магазин данго. Он проходил мимо него каждый день, но ни разу не зашёл внутрь. Сладкий аромат, доносившийся изнутри, заставил его незаметно сглотнуть. Обычно, завидев лавку, он лишь ускорял шаг, боясь поддаться искушению. Он помнил, что Саске сладкое не любил — скорее, даже брезговал им. Почему же сегодня он заинтересовался этим местом? Пока он размышлял, сверху раздался спокойный голос: — Зайдём попробовать? Итачи должно понравиться. Он точно не показывал отцу свою любовь к сладкому… Откуда эта уверенность? Но раз уж Саске в редком настроении, а он сам мечтал об этом так долго — отказываться не было причин. Он кивнул и вошёл внутрь следом. Утро было тихим, посетителей — единицы. Едва они переступили порог, как молодая хозяйка, расплывшись в улыбке, поспешила к ним. Когда они стояли рядом — высокий, сдержанный отец, от которого веяло холодной грацией, и молчаливый мальчик с красивыми, утонченными чертами — они и правда выглядели как картина. Взгляд женщины скользнул к Итачи, и она рассмеялась: — Какой же ты хорошенький! Прямо как девочка. Итачи выбрал ближайший свободный столик. Его чистые, как родниковая вода, черные глаза равнодушно скользнули по хозяйке — её слова не задели его. Зато взгляды посетителей один за другим ложились на фигуру Саске. Он был ещё маленьким, но уже знал: его отец красив. Необычайно. До такой степени, что на него невозможно не смотреть. Впрочем, никто, кажется, не узнал в этом человеке того самого Саске, годами скитавшегося за пределами деревни. В брошенных на них взглядах читалось лишь восхищение, без тени неприязни. Когда на стол поставили тарелку с мягкими, воздушными данго, он сдержанно принялся есть по одному, хотя внутри буквально дрожал от нетерпения. Незаметно для себя его щёки округлились, словно у довольного хомячка. Казалось, Саске знал его вкусы лучше, чем он сам — выбрал именно то, что ему нравилось больше всего. Саске сидел напротив, не отрывая от него тёмного, бездонного взгляда. В этих глазах таилось столько скрытых эмоций, что мальчику стало не по себе. А вот чисто отцовской нежности было мало — лишь горькая ностальгия по тому, кого он заменил. Внезапно тонкие пальцы отца коснулись его прядей. — Отрасти волосы подлиннее. Так я буду ещё больше похож на девочку, — хотелось сказать ему. Но, встретившись с тёплым, почти улыбающимся взглядом Саске, он проглотил эти слова вместе с очередным данго и лишь послушно кивнул. Он отрастил волосы до самых лопаток - только ради этих редких моментов отцовской нежности. Саске, казалось, находил особое удовольствие в уходе за его шевелюрой. Каждое утро, когда оказывался дома, он терпеливо расчесывал длинные пряди персиковым гребнем, нежно целовал кончики, прежде чем собрать их в аккуратный хвост. Лишь в такие моменты у него возникала иллюзия, что его любят. Сам он не испытывал особой привязанности к длинным волосам - но как мог отказаться от тепла этих рук? Как мог отказаться от того редкого света в обычно холодных глазах? Вернувшись в комнату, Итачи взял запачканный кровью сюрикен и одним резким движением отсек хвост у самого основания. Гладкие пряди безжизненно рассыпались по плечам. В зеркале смотрел на него нелепый мальчишка с неровно торчащими прядями. На экзамене на чуунина того года Итачи занял первое место. Седьмой Хокаге, казалось, искренне радовался его успеху. По дороге в Коноху Наруто не уставал повторять: — Не зря ты сын Саске. Настоящий Учиха Мальчик лишь вежливо кивал, изредка вставляя нейтральные фразы. Но впервые в жизни в его душе шевельнулось странное, непривычное чувство. Он всегда знал, что у Хокаге к Саске было нечто большее, чем дружба. Все знали. Он молчал, как и остальные — делал вид, что не замечает. Даже восхищался, как Хокаге умудряется так искренне радоваться и хвалить результат чужой любви. Той, что ты сам всю жизнь считал своей. Но теперь, впервые ощутив на себе горечь подобных чувств, он понял: даже Седьмой, вероятно, не был свободен от скрытой боли. Он не притворялся праведником. Даже если ради внимания Саске приходилось играть на родственных чувствах — он не позволял никому отвоевать у него даже крупицу отцовской привязанности. Хотя его ум и превосходил детский, душа всё ещё оставалась десятилетней — он не осознавал, как исказилась его жажда любви. Семена одержимости и собственничества уже проросли, но с самого начала их корешки искривились. Это было не желание, а жажда владения. Ночной костер потрескивал в глухом лесу. Итачи гладил уличную кошку, приютившуюся у его колен, перебирал мягкие ушки — в пальцах таилась неосознанная нежность. Сзади раздались шаги — и крепкая ладонь Седьмого легла ему на плечо. — Когда вернёмся в Коноху, надо устроить тебе настоящий праздник! Ну, Итачи, чего душа желает? «Саске. Я хочу, чтобы он вернулся». Губы сами сжались в тонкую ниточку. Его желания никогда не находили отклика — как этому вечно восторженному мужчине под тридцать удавалось сохранять такой неиссякаемый заряд глупого оптимизма? Уже собрался отмахнуться, но внезапная мысль заставила вырваться: — Каким человеком был брат Саске? Вопрос застал Наруто врасплох. Хокаге замер, словно окаменев. Итачи невозмутимо поднял на него взгляд, с лёгким удовольствием отмечая, как по лбу Хокаге проступили капельки пота. — Это... — обычно прямолинейный Наруто замялся, беспомощно бормоча под нос. Он нарочно задал вопрос с подвохом — ни имени, ни явного намёка. Оставил Наруто в полном неведении, сколько он уже знает. И в этом молчании таилась ловушка. Седьмой, конечно, не мог знать, что до встречи с Якуши Кабуто он вообще считал Саске единственным ребёнком в семье. Что сам Саске ни разу не обмолвился, будто у него когда-то был брат. — Лучше спроси у самого Саске. — Его нет дома. — Итачи безмятежно моргнул, будто всего лишь любопытный, хотя и навязчивый ребёнок. Тишина повисла настолько плотная, что казалось, воздух кристаллизовался. Наконец Наруто сдался, тяжело вздохнув и опускаясь на землю со скрещенными ногами. — Разве Саске тебе не рассказывал? Его старший брат... — Губы Хокаге искривила горькая усмешка, — Точнее, брат, которого он обожал. Ха-ха. Итачи наблюдал, как Седьмой тщетно пытается разрядить обстановку. Исчезла даже та привычная, наполовину фальшивая улыбка, что обычно играла на его лице. — Он был великим шиноби, — после паузы произнёс Наруто. — Великий? — Итачи едва заметно сморщил лоб. В его понимании, это было далеко не комплиментом. Настоящий шиноби — существо, рожденное во тьме, вынужденное балансировать на грани между добром и злом. А те, кого называют "великими", чаще всего — предатели самой человеческой природы. — Не знаю, кто тебе о нем рассказал, но обещай мне — что не станешь спрашивать Саске о его брате. Внезапно Наруто перешел на официальный тон. Его голубые глаза, обычно такие открытые, теперь смотрели с непривычной твердостью. Впервые Итачи видел Хокаге настолько серьезным — обычно этот человек вел себя как добродушный простак, а в присутствии Саске и вовсе терял все границы. «Даже если бы ты не просил, я бы не решился спросить».— мысленно добавил он, кивнув. Гордость никогда не позволила бы ему напрямую обратиться к Саске — он ведь здесь именно потому, что не мог. Но взгляд Наруто по-прежнему скользил по его лицу, и в нем мелькало что-то неуловимое — то ли ностальгия, то ли грусть. — Время летит... Кажется, только вчера ты был малышом, цеплявшимся за Саске, а сегодня уже чуунин. Ещё и тридцати нет, а рассуждает, словно старик, повидавший виды. Возможно, этот мужчина был таким же, как его приёмный отец — телом ещё молод, но душой уже состарился, и лишь нерешительно топчется на пороге ушедшей юности. — Не сомневайся в Саске — он любит тебя. В тот год он скитался по миру, исследуя руины Ооцуцуки, и вдруг неожиданно вернулся в Коноху. Мы с Сакурой остолбенели, увидев у него на руках младенца, — Наруто говорил будто невзначай, но голос предательски дрогнул — годами копившаяся горечь комом встала в горле. Он усмехнулся, будто вспоминая нелепость ситуации: — Я думал, это просто подобранный где-то ребёнок. Но он сказал: Это мой сын. Понимаешь, Саске и семейная жизнь — вещи несовместимые. Мы не верили, пока в пять лет у тебя не пробудился шаринган. Глаза Хокаге затуманились. Столько осталось невысказанного — слов, которые нельзя произнести, которые рассыпаются в прах под грубыми пальцами времени. Он сидел на земле, почти не двигаясь, и вдруг показался Итачи очень уставшим. Тридцатилетний мальчик, — подумал он. Тот, кто когда-то мечтал стать Хокаге. И теперь понял, что исполненная мечта — это лишь красиво оформленный конец. Потому что единственное по-настоящему счастливое — это дорога к ней. В конечном счете, ни он, ни Саске так и не обрели счастья. Их юность похоронили в Долине Завершения — в семнадцать лет, когда истекающий кровью Саске лежал рядом с ним, с отчаянными слезами на ресницах. Это был последний раз, когда он видел его улыбку. Он не мог сказать этому ребенку, что Саске с каждым годом все больше походил на того самого Учиху Итачи. Прежде холодный и надменный, теперь он стал мягким, сгладил все острые углы, похоронил юношеский пыл. Родовую месть нельзя было свершить, несправедливость к брату — невозможно исправить, законы шиноби — не изменить. Когда-то гордый юноша склонил голову. Если его собственное сердце просто постарело, то сердце Саске — умерло. Раз Итачи не мог вернуться в родовые земли даже после смерти, Саске превратил самого себя в надгробие. Своей жизнью он писал биографию смерти брата. Он уже смирился, что так пройдет их оставшаяся жизнь. Но в тот день Саске стоял с младенцем на руках, с непривычной улыбкой на губах. Его взгляд, устремленный на ребенка, был настолько нежным, что казался обманом зрения. «Он — мой» — заявил Саске. А может, так даже лучше...— промелькнуло у Наруто. В последние три года, каждый раз, когда Саске возвращался в Коноху, он был изрезан, измотан, покрыт синяками. И все понимали: он просто искал повод умереть. Просто не хотел делать это своими руками. Но потом появился этот ребёнок. И что-то в Саске изменилось. В его глазах затеплилось нечто, отдалённо напоминающее волю к жизни. Всё казалось почти нормальным: день за днём он наблюдал, как младенец растёт. Когда они с Сакурой навещали его, то каждый раз заставали Саске в кутерьме забот — он учил малыша ходить, показывал буквы, на ночь рассказывал сказки, даже если тот ещё не понимал ни слова. Однажды Сакура вытирала слёзы и сказала ему вполголоса: — Я не знала, что Саске может быть таким отцом… Они все заметили: ребёнок рос слишком быстро. Ненормально быстро. Но никто не заговаривал об этом. Потому что Саске казался… счастливым. И если хоть что-то в этом мире делало его счастливым, разве это нуждалось в объяснении? Но когда мальчику исполнилось три года, Саске внезапно исчез. В день отъезда он выглядел растерянным, почти испуганным, будто бежал от чудовища в собственных стенах. И когда после долгих месяцев скитаний Наруто навестил его, первыми словами Саске были: — Нужно записать его в академию. И его зовут Учиха Итачи. Даже Наруто в тот миг подумал лишь одно: Он окончательно сошёл с ума.

***

Одной блеклой фразы «он тебя любит» было недостаточно, чтобы убедить кого бы то ни было. Но Итачи — поверил. Не потому, что ему хватило доказательств, а потому что вера — всё, что у него осталось. Раньше он думал, что приёмный отец не способен на любовь. Теперь же понимал — дело не в отсутствии чувств, а в их искажённой природе. Эта любовь родилась из тоски по другому, поселилась в чужом гнезде, досталась ему лишь по недоразумению. Она касалась его кожи, но предназначалась не ему. Он был всего лишь подменой — фальшивкой, жадно греющей руки у чужого очага. Вернувшись в Коноху, Итачи продолжил ходить в академию, ожидая распределения в новый отряд. Саске не вернулся. Наруто, Сакура и Какаши устроили скромный праздник в его честь. Шум веселья не трогал его. Он не ждал ничего от будущих товарищей. На стене дома треснувший символ клана Учиха — веер, пробитый чем-то острым, — напоминал о старых ранах. За окном класса закатное солнце окрасило слоистые облака в багровые тона. Итачи сидел за партой, погружённый в свои мысли, когда внезапный всплеск возбуждённых голосов у школьных ворот нарушил вечернюю тишину. Он вышел последним и среди шумных пересудов увидел знакомый силуэт. — Итачи, иди сюда. Мужчина под деревом, заметив его, сразу же улыбнулся и помахал рукой. Казалось, он простоял здесь целую вечность — так долго, что лепестки сакуры успели осыпаться на его тёмные волосы и осесть на худых плечах. Саске вернулся. Итачи почувствовал, как сердце дрогнуло — и, кажется, снова вспомнило, как биться. Он услышал собственный пульс — беспорядочный, тревожный, почти пугающий. Перед глазами вдруг поплыли странные видения — ему казалось, будто он уже видел эту сцену: багровые облака на горизонте, дерево, под которым он сам когда-то стоял, наблюдая, как маленький ребёнок выходит из школьных ворот. Воспоминание промелькнуло и исчезло, а в глубине сознания застыл кроваво-красный лунный лик, пристально смотрящий на него. Каждый раз, когда он пытался ухватить эти ускользающие образы, лунный свет отражался в его глазах, вызывая лёгкое головокружение. Видя его оцепенение, Саске подошёл и взял его за руку. Его взгляд скользнул по коротким, неровно подстриженным прядям, и в глазах мелькнуло удивление, хотя лицо осталось невозмутимым. Однако в голосе, когда он заговорил, слышалась лёгкая грусть: — Почему ты постриг волосы? — На экзамене на чуунина длинные волосы мешали, — Итачи отвел взгляд. — Итачи-кун, это твой папа? Такой красивый! — окружившие Саске девчонки засияли, словно ёлочные гирлянды. Если сам Итачи был хорош собой, то его отец и вовсе казался выходцем из другого мира. Неужели все Учиха такие привлекательные? Вспомнив слова Наруто, мальчик мысленно отметил: обаяние приёмного отца не угасло с годами. Подбираясь к тридцати, тот по-прежнему сводил с ума окружающих — второй "вечно молодой" красавец Конохи, не иначе. Он потянул Саске за рукав, и тот, понимающе кивнув, взял его за руку, направляясь домой. Закат растянул их тени по дороге — две фигуры, одна большая, одна поменьше, сплелись, будто из грубого шёлка, тянущегося вдоль земли. Оставив за спиной мирскую суету, Итачи впервые почувствовал: вот что значит — идти домой по-настоящему. Саске сегодня шагал неспешно и говорил больше обычного — рассказывал забавные случаи из последних поездок, даже пошутил, что для него редкость: — Ты уже чуунин в таком возрасте? Впечатляет. А я до сих пор гэнин. Голос его звучал неестественно легко, а на губах играла улыбка. Итачи, почуяв неладное, замедлил шаг, но руку не отпустил. Саске, казалось, даже не заметил, что мальчик остановился, и продолжал идти вперёд шаткой, неуверенной походкой. Только теперь Итачи разглядел, как его тело слабо покачивается, будто вот-вот рухнет — словно высохшее дерево, готовое сломаться от первого порыва ветра. Возможно, сознание уже покинуло его, и лишь инстинкты удерживали это высокое, но такое хрупкое тело в вертикальном положении. Итачи крепче сжал его руку, заставив наконец остановиться. Саске обернулся, и в его взгляде читалось лишь недоумение. Это выражение лица почему-то показалось мальчику удивительно беззащитным — точь-в-точь как у того бродячего кота, которого он видел в глубине леса. — Разве мы не идём домой, брат? Последние лучи заката, словно тёплые чувства в его сердце, окончательно угасли в надвигающихся сумерках. Лунный свет падал на неестественно бледное лицо Саске, и теперь было трудно сказать, кто из них выглядел более безжизненным. — Нет, я не... Горечь и тревога разрывали его изнутри, срывая привычную маску невозмутимости. Он открыл рот, но не смог издать ни звука. В следующий миг хрупкое тело Саске пошатнулось и рухнуло вперёд, словно нефритовая гора, обрушившаяся под собственной тяжестью. Итачи бросился вперёд, подхватив его прежде, чем тот успел удариться о землю, и оказался в объятиях, пропитанных запахом крови. Прикоснувшись ко лбу Саске, он ощутил под ладонью неестественный жар — раны, должно быть, уже воспалились. Впервые за долгое время Итачи почувствовал, как его охватывает настоящая паника. Он привык видеть Саске израненным по возвращении в Коноху, но никогда ещё его приёмный отец не был настолько близок к смерти. — Брат, я не могу идти... — бормотал Саске на грани сознания, по-детски уткнувшись ему в плечо, словно ища утешения, — Отведи меня домой. Это был не его Саске. Не тот Саске, к которому он привык. Этот был другим — уязвимым, бессильным, доверчивым. Это был Саске, который ему не принадлежал. Заставив себя улыбнуться, Итачи нежно поцеловал его в лоб. — Хорошо.