Once upon a time

      Лили была молода. Молода, возвышена чувствами и влюбчива. Красивая, пышногрудая с пронзительным взором и длинными от ушей ногами, — не трудно догадаться, что очередь к ней выстраивалась винтами, и смекалистый отец быстро выяснил, как использовать дочь целесообразно. Нашел ей жениха: старый, с пузом, прикрывшим все хозяйство, вспыльчивым нравом, но богатый. Лили слезно умоляла родителя передумать, ведь у нее на примете был кавалер куда более достойный, правда бедный, зато молодой, красивый, нежный; отец запер дочь в комнате вплоть до свадьбы, а потом, когда Лили сбегала в отчий дом от побоев мужа, выправаживал ее обратно, вдогонку надавав тумаков за непотребное поведение. «Милый», по которому девушка страдала, проливая горючие слезы, быстро нашел себе другую и забыл, чем красавица даже пахнет, — огромный удар для Лили, в чьем сердце теплилось нежное чувство к своему поклоннику, — а когда несчастная рискнула сбежать к нему, то получила от ворот поворот. Следующий побег оказался финальным и принятым скорее спонтанно, нежели продуманно — после побоев мужа у Лили случился выкидыш, и она, едва успев оправиться, взяла необходимое и умчалась в ночь. Сказать, что жизнь была тяжелой, значит ничего не сказать: деньги быстро закончились, украшения были распроданы, в итоге пришлось зарабатывать случайными подачками судьбы. Дорога привела ее в Вызиму, где к девушке тотчас подкатили здоровенные ребята некого Могилы и предложили милой официантке работу, которая оплачивалась куда лучше. Так Лили стала проституткой. Забыла, что такое возвышенные чувства, стала циничной и полюбила деньги. У нее были свои нормы морали, то, что она не делала ни за какие деньги, — некоторые люди, в том числе и порядочные жены, стремящиеся удержать мужей любой ценой, сказали бы, что смешно для шлюхи говорить про какие-то там принципы, однако Лили твердо стояла на своем. Особой ласки красавица не получала, зато деньги теперь водились всегда. Часть золотых девушка всегда отдавала в храм Мелителе, ибо туда когда-то ходила молиться ее покойная матушка; стоило отдать должное послушницам, которые лечили ее при необходимости, а также рыжеволосой медичке, подкидывающей кое-какие медикаменты для девочек. Другую часть отдавала мадам-бордель, а оставшиеся деньги разумно тратила, стараясь откладывать на черный день.       В тот день, когда пропала Шани, так и не вернувшись с болот, Лили в очередной раз проснулась с тошнотой и недомоганием. Она догадывалась по внутренним ощущениям, что именно могло с ней произойти, а потому была встревожена не на шутку. Придется выложить круглую сумму для медички, чтобы та избавила ее от плода, или пойти к травнице за настоем, от которого потом рвало еще неделю уже не по причине крайне интимной. Однако клиентов все равно придется обслуживать, притом — весьма разнообразных. Одним из них стал молодой краснолюд с рыжей бородой и аккуратными усами, мускулистый и довольно высокий, который платил хорошо, а из постели не выпускал долго. Ему красавица пришлась по нраву и заказывал он ее регулярно. Дойдя до квартала до нелюдей, Лили опустошила кишечник еще раз, после чего пришлось достать из маленького кошелька на поясе пучок мяты и гвоздику. Пожевала, почувствовала головокружение, но все равно пошла по нужному адресу, в дом рядом с кузницей. Постучала, ей быстро открыли. — Ты сегодня какая-то бледная. — Заметил краснолюд, взглянув на куртизанку с подозрением. — Ты здорова? Или чем болеешь? — Я здорова. Давай, раздевайся, коротышка, и я тебя приласкаю. Краснолюд смерил Лили плотоядным взглядом и быстро потянул в постель. Голова у Лили кружилась, а внизу живота началась резь. — Садись на меня, куколка. — Прошептал бородач, широкой ладонью огладив тело девушки. — Хочу посмотреть, как ты будешь прыгать на мне. Он был ее клиентом вот уже несколько месяцев и всегда сразу переходил к делу без каких-либо церемоний с поболтать или перекинуться партейкой в кости. Лили ценила это, поскольку налаживать мосты подобного рода не хотелось да и казалось глупым — она понимала, кем является. На ней не было нижнего белья, только драные чулки черного цвета. Их снимать Лили не стала, оседлав клиента и несколько раз проведя пальцами по крепкому стволу. Опираясь ладонями о грудь мужчины, куртизанка медленно опустилась на него до самого основания, стараясь игнорировать нарастающую боль в животе. Ладони краснолюда оглаживали ее тело и грудь, по-хозяйски легли на ягодицы, сжав их с пылкой требовательностью. Лили стала подниматься и опускаться, постепенно наращивая ритм, выписывая бедрами восьмерки и иногда сжимаясь внутри для более острых ощущений для клиента. Но боль не уходила, наоборот, от этих самых острых ощущений становилось еще хуже. Сознание плыло, а перед глазами стало темнеть; тогда Лили остановилась, упираясь в грудь клиента руками, и слабо прошептала: — Можно я под тебя лягу? Краснолюд, слишком разгоряченный и не особенно обращающий внимание на состояние проститутки, ловко поменял их местами, схватив девушку за бедра и притянув к себе. Стоя на коленях между ее ног, он вторгался в ее тело ритмичными толчками; послышались мягкие шлепки мошонки по ягодицам девочки и хриплые мужские стоны. Брал он ее долго, порой меняя угол проникновения и потирая горошину между нижними губами мозолистыми пальцами. Все это время Лили кусала костяшки пальцев, чтобы не заорать. Краснолюд думал, она сдерживает стоны, а потому оттягивал момент кульминации; когда же он понял, что скоро подойдет к черте, то сделал то, чего не делал прежде — навис над проституткой, схватив ее за подбородок, и поцеловал. Глубоко, влажно, вылизывая жаркий рот изнутри и посасывая чужой язык губами, — выйти из ее тела он так и не удосужился. По бедрам потекло горячее семя, а бородач все целовал и целовал Лили, благо что та, едва ли не терявшая сознание, никуда не спешила и не рвалась из чужой постели. Однако даже в таком состоянии девушка поняла, что сделал клиент, и едва слышно произнесла: — Ты… в меня? Опять? — Да. Будь моя воля, так каждый день бы делал. — Я ведь могу… Я уже… — Ты уже что? Краснолюд напрягся, а потом и заметил струйки крови, струящиеся по внутренней стороне бедер проститутки. Он тотчас вскочил, гаркнув: — Да ты все-таки больная? Почему не сказала? — Мне надо к Шани… Отведи меня… Больше девушка ничего не сказала. Потеряв сознание, Лили больше не слышала ни возмущений краснолюда, ни его брани; она потеряла дитя в тот день, даже не подозревая, что больше никогда не сможет иметь ребенка…

***

      В лагере нелюдей было, что называется, тихо, как на кладбище. Шани шла не жива, не мертва, с ужасом представляя свою участь; убьют, как пить дать. Им свидетели ни к чему. Шалаши, что-то наподобие наблюдательного путнкта, несколько костров, старые топчаны, — богатством тут и не пахло, однако скоя`таэли умели приспосабливать все к своим нуждам, и казалось, что даже деревья принимают сторону повстанцев, скрывая зелеными ветвями лагерь от посторонних глаз. Эльфка, что вела Шани, грубо толкнула медичку в центр поляны, гавкающим голосом докладывая о находке. Какое-то время не смеющая поднять глаза девушка видела только ее мыски ее сапог да слышала бряцанье бус на тонкой лебядиной шее. Какой-то краснолюд ударил боевым топором прямо у лица пленницы, опираясь о рукоятку с кривой усмешкой на лице, и тогда Шани испуганно дернулась, вскинув голову и оглядев окруживших ее нелюдей. Обездоленные, голодные, злые, лишившиеся дома и радостей жизни; их сердце, дух и разум были сосредоточены лишь на одном — убить, отомстить, если не вернуть былое, то хотя бы просто превратить существование врага в сущую пытку. Разумеется, большая часть этих надежд были беспочвенны и не имели под собой никакой базы, но партизаны верили. Или просто делали вид, что верили, потому что больше ничего не оставалось. — Нравится то, что ты видишь, dh`oine? Шани не увидела говорящего, но услышала этот бархатный, чарующий голос, и повернула голову в сторону, где лежал какой-то эльф, укрытый легким одеялом почти до одбородка. Рядом с ним сидел черноволосый мужчина, облаченный в легкий доспех, поверх которого была небрежно накинута старая волчья шкура; медичка прищурилась, вглядываясь в чужое лицо, и, обомлев, едва не ахнула. — Ты знаешь, кто я? — Нет. Вряд ли мы можем быть знакомы. — Это верно. Негоже гусю водить дружбу со свиньей. Только ведь и ты, и я не хотим ассоциировать себя с последней, верно? Шани, конечно, врала, как дышала. Она видела портреты этого эльфа в городе, — Яевинн, насколько она помнила, — но выдать себя не могла. Эльфка, которая притащила ее в лагерь, резко дернула рыжеволосую девушку на себя, и той пришлось подчиниться. — Ты медик, так? — Да. — Значит, пригодишься. Хотя бы какая-то польза от твоего существования. — Черноволосый эльф подошел к пленнице ближе, пристально заглядывая в ее глаза. — Видишь его? Под одеялом мало что можно было разглядеть: торчали кончики ушей из-под неровно отстриженных волос, красное, покрытое волдырями лицо, кончики пальцев левой руки. Яевинн говорил спокойно, будто происходящее его не волнует, а у парня не более чем легкая простуда, и вел себя несколько отстраненно, однако Шани понимала — таких стоит бояться больше орущих психопатов. Ему ничего не стоит перерезать чужачке глотку, а потом бросить ее на болоте монстрам на сладкий ужин; холодный расчет и такая же ненависть, — вот что руководило этим эльфом, никак не эмоции. — Ему хотели отрезать уши, но ограничились тем, что просто сожгли лицо. И не только. Потом его бросили умирать в какой-то помойной яме, из-за чего произошло заражение крови. Он умирает, я это понимаю. Но в моем лагере есть те, кто верит, что его можно спасти. А потому, раз уж ты здесь, милости прошу. Девушку грубо толкнули в спину, и она, с трудом удержавшись на ногах, подошла к больному, стараясь унять дрожь в теле. «Не показывай им своего страха», — твердила она себе, слегка откинув одеяло, — «представь, что это обычный пациент, только и всего». Пациент напоминал умертвие, а запах от ран уше шел гнилостный, затхлый. Люди имели много ложных представлений о других народах, в особенности об эльфах: все они без разбора и музыканты, и колдуны, и лекари, и лучники… Только вот данный набор стереотипов имел мало общего с реальностью. Да, долгая жизнь, врожденные способности да общий уклад ценностей творили с этим народом восхитительные вещи, за счет чего они превосходили многих смертных почти во всем без исключения, однако глупым было ожидать от мечника особых талантов в лекарстве или от менестреля способностей в гончарном деле. В отряде Яевинна недавно убили лекаря, а те, кто хоть что-то смыслил в знахарстве, не могли излечить столь тяжелые увечья, какие были у этого несчастного парня. Частично размотав его руки от самодельных бинтов, Шани быстро смекнула что к чему и, превознемогая страх, твердым голосом произнесла: — Мне понадобится горячая вода, в которой нужно скипятить травы. И ступка с пестиком. — Тебе предоставят все необходимое. — Холодно отозвался Яевинн, сев напротив и острым взором вцепившись в девшуку, считай что в самую душу. — Только учти, за тобой наблюдают, dh`oine. Внимательно наблюдают. — Мне нужен острый нож. — Будто не обратив внимания на чужие слова, продолжила медичка. — Вскрыть нарывы. И пинцет. — Издеваться вздумала? — Вклинилась та самая эльфка, которая притащила Шани в лагерь. — Нет здесь этого! — Тогда проку от меня мало. Нужны лекарства, что-то способствующее формированию струпа, состоящего из некротизированных слоев кожи и… — Мне не нужны детали, dh`oine. — Резко прервал ее Яевинн. — Ты можешь ему помочь или нет? Закусив губу, Шани прикинула свои шансы. Будь это критичный ожог, при котором происходит полная гибель всех слоев кожи, подкожно-жировой клетчатки и нижележащих тканей, то можно было бы и не браться. Но здесь запущенность случая обуславливалась инфекцией, а если произошло заражение крови… Но не попытавшись, она точно подпишет себе смертный приговор. Гордо выпрямившись, медичка отчеканила: — Помогу, чем могу. Не зря же вы меня сюда тащили. Черноволосый эльф кивнул, а на его губах вдруг появилась кривая ухмылка, которая быстро исчезла, точно ее и не было вовсе. Скоро совсем стемнело. Болота стали казаться еще более мрачными и зловещими, нежели при свете дня, а на более-менее безопасные тропы вышли падальщики. Надежда на спасение таяла с каждой минутой, ведь к тому моменту, как кто-то хватится Шани, уже может быть поздно. Слишком поздно, чтобы даже пытаться…

***

      Лео вел Кэтрин по улочкам Храмового Квартала и поражался тому, с каким рьяным любопытством та рассматривала окружающую ее местность. От нее — впрочем, как от самого ведьмака — прилично несло помоями канализации, что заставляло почтенных матрон морщить носик, однако таинственную незнакомку из логова сектантов это нисколько не смущало: озираясь по сторонам со странной полуулыбкой на лице, девушка заглядывалась то на прохожих, то на строения, в итоге споткнувшись и едва не улетев чайкой в просящую милостыню бабульку. На вопросы Лео о том откуда Кэтрин родом и куда держит путь, она отвечала криво, невнятно и скудно. В ее животе урчало от голода, а на запах булочек из корчмы девушка отреагировала как голодный пес на мясную кость. — Давай я куплю тебе что-нибудь? Ты наверняка хочешь есть. — А ты можешь? — Конечно, могу. Пойдем, заодно узнаем есть ли в трактире свободная комната. Кэтрин, порой натыкающаяся на мужчин, попрекающих современных дам алчностью до чужих денег, обычно носила с собой наличные чисто из принципа — если свидание пойдет очень плохо или ущемленный кавалер решит, что за пасту и чашку кофе девушка должна ему кое-что и желательно с удовольствием, то она вполне может расплатиться за свой ужин и спокойно уйти в закат, не слыша в свой адрес претензий обанкротившегося ухажера. А тут в ее карманах ни-че-го. Вообще. Место незнакомое, люди чужие. Да и как могло быть иначе, если ее закинули в этот мир без каких-либо советов и хотя бы краткого ликбеза для общего ориентира?       Когда она только свалилась в вонючую воду, кишащую какими-то странными существами, первое, что произошло с Кэтрин — истерическая паника. Она металась по канализации с воплями и бешеными от испуга глазами, ока не угодила в то самое место для сборища каких-то культистов, где сидела в полумраке пока ее не обнаружили и не загнали на груду камней. Грязная, не понимающая происходящего, без каких-либо идей, что делать дальше, — если бы не подоспевший ей на помощь Лео, все было бы еще хуже, — а теперь еще и стоящая перед выбором: рассказать ли своему спасителю правду или же как-то виртуозно соврать, дабы тот не посчитал ее за чокнутую. А может здесь, в этом диковинном месте, ее вообще сдадут властям? Вдруг примут за шпионку или еще за кого? Но Лео располагал к себе на каком-то интуитивном уровне; от него волнами шло странное тепло и доброта, вместе с полным отсутствием желания всеми правдами и неправдами выбивать из новой знакомой информацию. Он накормил ее, оплатил комнату на несколько ночей вперед и даже не подумал воспользоваться чужой слабостью. Кэтрин недоверчиво косилась, а с тем внутренне благодарила парня, которого — как шальной мыслью пронеслось у бывшей помощницы в голове — ей в помощь послали сами Боги. — Тебе надо отдохнуть. Здесь никто тебя не потревожит. Скоро вернется мой друг, Геральт. Мы поможем тебе, обещаю. — Спасибо. Ты уже помог мне очень. Я… У меня нет ничего, я здесь чужая. — Мы тоже не местные. Но это ничего, ты быстро освоишься, я уверен. Лео улыбнулся. Его нечеловечески бледное лицо с кошачьими глазами светилось искренним участием и заботой, и от этой чистой доброты Кэтрин захотелось плакать. Не так, как в катакомбах культистов от ощущения неопределенности и страха, и не потому что она была слабачкой, пассующей перед трудностями, на которое вообще-то сама и подписалась. Просто Лео был не обязан, но защитил и помог, а у самого наверняка были свои проблемы в жизни, кроме как выручать покрытую тиной девицу, которую занесло черт знает куда и черт знает зачем. — Скажи, — Кэтрин неуверенно замялась, неловко переминаясь с ноги на ногу, — а здесь мыться можно? Я… ну… Пахнет плохо. — О, да, конечно можно! Тебе принесут бадью чуть позже, я попрошу. У тебя есть одежда на замену? — Другая одежда? Н-нет, я только в этом… Лео задумчиво почесал голову. Волосы уже значительно отросли и надо бы сходить к цирюльнику, но он просто не мог оставить эту растерянную девушку в сложной ситуации, отмахнувшись от нее, как от назойливой мухи. На базаре можно было бы поискать хотя бы какую-то часть женского гардероба, только вот средств на их покупку у ведьмака точно не было. А значит два варианта: лечебница или бордель. — Я придумаю что-нибудь, не переживай. — Он снова улыбнулся, на этот раз как-то смущенно. — Вернусь, как только смогу. — Но я… Как я верну? Могу помочь тебе в чем-то, работу дай и я сделаю. Парень обиженно насупился, пробормотав что-то про искренний порыв помочь, а не скрытое стремление получить грязную выгоду, и Кэтрин окончательно убедилась в том, насколько ей повезло в этот день. Ее взгляд — теплый и благодарный — устремленный на ведьмака, заставил Лео смутиться еще больше и спешно ретироваться за дверь, оставив Кэтрин с ее обедом и надеждой на горячую ванну. Когда он вышел, к еде девушка приступила не сразу. Она устало рухнула на пол прямо рядом с небольшим столиком, где стоял поднос с кушаньями, и уронила голову на согнутые в коленях ноги. — Помогите мне, — прошептала Кэтрин, крутя на пальце кольцо Снежной Королевы. — Не бросайте, прошу. Я не справлюсь сама, не сумею… Она не видела, как украшение засветилось ярче, мерцая точно бриллиант из чистого льда, но что-то непонятное и еще не познанное поднялось изнутри в самой глубине девичьего сердца, придавая ей сил и уверенности в себе. Кэтрин взяла себя в руки, утерла вновь набежавшие слезы и твердо встала на ноги, решительно намереваясь пройти все испытания достойно. Ради чего, во имя какой цели — она еще не знала, но была уверена, что ее жизнь только начинается. Ее вторая, отвоеванная жизнь и надежда на лучшее будущее.