Волки. По другую сторону леса

Деревья вовсю зазеленели и теперь загораживают небо и чащу. Сириус идет вслед за тонким ручьем, чтобы набрать воды из родника, в котором тот берет начало. Вовсе не обязательно черпать ее отсюда, но ему нравится процесс: как собирать травы, пригодные в еду. Иногда он задается вопросом, получится ли у него прожить если и не круглый год, то хотя бы теплое время года без благ какой-никакой цивилизации, глубоко в лесу, где никому не достать. Как Римус, конечно, спать на земле не станет, но в какой-нибудь деревянной лачужке можно. Интересно, есть ли грань у его постепенной одичалости. Либо переобщался с оборотнями, либо город никогда не был его местом. Сириус тихо смеется, глядя себе под ноги. Чем не идея для отпуска — исчезнуть в лесу. Римус только рад будет. Однажды Сириус спросил у него, есть ли вероятность, что он когда-нибудь увидит дом, где Римус родился и прожил всю жизнь, а тот лишь неуверенно повел плечами, задумался. Так ничего и не ответил, только ввернул ответный вопрос, действительно ли Сириус хочет этого. Сириус тоже пожал плечами, и больше эта тема не поднималась. Он не знает, скрывает его Римус или нет, а если скрывает, то по каким причинам. Но о нем узнала Дора и точно не по рассказам Римуса, значит, может знать любой другой оборотень из стаи. Возможно, появляться человеку в стае опасно. Возможно, есть какие-то традиции и порядки, о которых он понятия не имеет. Расспросить бы Фрею, как третью сторону, только волчица ни за что и словом не обмолвится о стае, в которой была раньше. Правда, Сириус, признаться честно, сильно не рвется знакомиться с семьей Римуса — он расскажет только под пытками, но немного побаивается оказаться среди стольких оборотней в глубине леса. Иррациональный страх; даже если что-то пойдет не так, Римус не даст его в обиду, но внутри все равно инстинктивно возникает маленький протест, когда он об этом думает. Однако, если Римус позовет, то он пойдет не задумываясь. В детстве Сириус боялся грозы и прятался, но сейчас ни одной бурей его не напугать. Иногда он восхищается красотой грозы, как ожившей картиной в галерее. Над головой пролетает птица и прячется в кроне клена. Сириус пытается высмотреть ее, но не видит за листвой даже очертания. Фрея питает слабость к птицам, она бы наверняка забралась на дерево настолько бесшумно, насколько способна, чтобы посмотреть. Эта мысль приводит Сириуса к тому, что он отклоняется от заданного курса и ищет какое-нибудь надежное дерево. Он не ползал по ним с детства. Поиски длятся недолго, он еще может расслышать тихий плеск ручья, если замереть и задержать дыхание. Сириус ставит пустую пластиковую бутылку у ствола высокого дуба, одна из толстых ветвей которого растет достаточно низко от земли, чтобы можно было забраться на нее с прыжка. Римус рассказывал, что дуб — одно из тех суровых деревьев, которое не считается со слабыми и болеющими людьми, поэтому может отобрать их энергию. А вот с сильными людьми, наоборот, делится. Это была одна из тех вещей, которые Римус считал ерундой, а сам узнал о поверии от волчицы из своей стаи, Пат, если Сириус правильно помнит ее имя. Сириус обожает собирать разные факты и легенды от него, Римус представляет из себя целый альманах самых различный историй, узнать которые, иногда кажется ему, невозможно за целую оборотничью жизнь. Что уж говорить о человеческой. Со второй попытки Сириус подтягивается на ветке, ложится на нее корпусом. Не подумав, что правильнее было бы оказаться лицом к стволу, он садится, свешивая ноги по обе стороны от ветви. Высота не большая, но и такая приводит его в ребячий восторг, и Сириус сидит несколько мгновений, рассматривая кусты и траву под собой. Затем с сожалением отмечает, пока разворачивается, перебрасывая ноги, что ему удается двигаться не с такой легкостью, с какой он ожидал. Медведь и тот был бы пограциознее и побыстрее. Ухватившись за необъятный ствол дуба, Сириус встает на обе ноги. Слегка подпрыгивает, проверяя ветвь на прочность. Она даже не скрипит. В отличие от нее, другие ветви тоньше и не кажутся такими же надежными, но он решает забраться еще хотя бы на две или три. Листва слабо колышется, с ленивым интересом наблюдая за его стараниями. Когда он оказывается примерно в пяти метрах или двух этажах жилого дома над землей, то решает остановиться. Сердце бьется чаще, и, несмотря на прохладный воздух, он немного вспотел. — Никуда не годится, — говорит Сириус сам себе и качает головой. Но пять метров — или два этажа — это достижение для первого раза за долгий, очень долгий перерыв. На самом деле можно считать, что его неуклюжее восхождение первое в принципе. Он старается не думать о кошачьей легкости, с которой ползает по деревьям Фрея, чтобы не растерять крохи гордости от какой-никакой победы, усаживается удобнее, прислоняясь боком к основанию дуба, и смотрит на проглядывающий заплатками сквозь деревья ручей, вдоль которого шел. Тишина. Пустота. Покой. Сириус обнимает дерево и счастливо улыбается. Кора дуба местами теплая от солнечных лучей, которые умудряются влезть в эту густую тишину. Он неторопливо проходится пальцами по каждому шершавому бугорку, до которого достает. Если дуб действительно строгий и беспощадный, то Сириус этого не чувствует. И высота его не тревожит, ему нравится болтать ногами в воздухе, смотреть на лес под другим углом, не ощущать себя привязанным к определенной точке на земле. Это дуб врос много лет назад корнями в нее, а Сириус свободный человек. Он закрывает глаза и прислоняется к дереву лбом. В голову прокрадываются мысли о том, что происходит по другую сторону леса. Что видят сейчас деревья у его прошлого дома. Имеет ли для них значение, что он больше не собирает травы и ягоды в их тени, что меньше звучит разговоров, что беспокойство о волках не тревожит деревню, что теперь никто не лежит под их кронами, сплетясь руками и ногами, шепча тысячу обещаний быть вместе. Скорее всего, им все равно, вечные они или десяток лет отроду. Перед их взором пройдет множество человеческих жизней, одна похожая на другую, это неотвратимость. Люди же способны выбирать, где им быть и на что смотреть, и, набродившись, собрав вереницу мест, других людей и событий, они неизбежно будут скучать по тому или иному, стараясь удержать в руках все и сразу, затем просто исчезнут. А дуб, под которым они разбили колени или вылечили чьи-то чужие, продолжит стоять как ни в чем не бывало. Нет, Сириус уверен, что его существование мимолетная зарница для них. И это прекрасно, как может быть прекрасен полет стрекозы, которую выхватишь глазами случайно и тут же потеряешь. Но обязательно остановишься, чтобы посмотреть. И так же обязательно вскоре забудешь. Разве что, может, деревья тоскуют по оборотню, который пропал вместе с ним. Сириус убежден, вот уж кто не останется без лесного покровительства, даже если и является таким же мгновением для них. Ленивый ветер проходит сквозь листву, поднимает слабый шум, и тонкая ветка откуда-то сверху гнется к его голове, цепляется за волосы. Он хочет убрать, а потом останавливает себя: может, дуб пытается в чем-то его переубедить. Сириус открывает глаза. Он остается в этом подобии объятия какое-то время, прежде чем отпрянуть и вскинуть подбородок. Сердце странно волнуется. Нужно спуститься, пока не закружилась голова или не случилось что-то еще. Сириус аккуратно отводит ветку и напоследок гладит пальцами молодые листочки, просто так, в качестве признательности за странную ласку и в знак того, что он услышал, пусть и не до конца понял. На спуск уходит куда меньше времени — после проделанного пути не так страшно, он помнит каждое крепкое место, на которое ступал. Прежде чем вернуться к ручью, Сириус, немного помявшись, как незваный гость на пороге чужого дома, кладет ладонь на ствол дерева. Дуб больше не говорит с ним, но он не в обиде. — Спасибо. Он не знает, за что и почему благодарит, но это кажется необходимым и правильным. Вода в середине мая совершенно ледяная, и у Сириуса коченеют руки, а в лицо бьет громким холодом, когда он садится на корточки и опускает бутылку в неспокойный родник. Его поток заполняет слух, и Сириус сосредотачивается на нем, как иногда сосредотачивается на биении сердца, чтобы успокоиться. Ему хочется не упустить ни мгновения, прежде чем он вернется в дом, к людям. Занятия, какие-то рабочие разговоры с Шеклболтом, на которые мужчина загадочно намекнул вчера, хотя вряд ли они будут интересными, так, несколько напутствий, закрытых строк в журнале и подведение итогов; обещание зайти к девчонкам, потому что Эмма не может уняться и считает, что Сириус места себе не находит в одиночестве. Но все, чего ему хочется в действительности, это лечь вдоль ручья, опустить в холод руку и позволить мыслям блуждать по лесу, теряться в оврагах. Сириус двухлетней давности, если б понимал то, что понимает сейчас, не жаловался бы на долгое отсутствие Римуса, а просил взять с собой, чтобы помолчать вдвоем. Он не знает, почему не догадался об этом тогда, а смиренно ждал каждый день. Смиренно ждать он может и в настоящее время, а тогда Римус все равно находился где-то поблизости, но Сириусу в голову не приходило попросить его. Даже если бы Римус отказал, однажды бы сломался, у Сириуса были точки давления на него задолго до его признания в библиотеке. Не каждое его отсутствие оправдывалось делами. Легко рассуждать теперь, отмораживая нос. Он разгибает колени и плотно закручивает крышку. В то лето он точно не был самым умным парнем в округе. Сидя через несколько часов на подоконнике в своем кабинете, Сириус больше не думает ни о деревьях, ни о прошлом. В помещении меняющий тональность гул срывающихся подростковых голосов и смешки, всплески воды под кистями, скрип карандашей и стульев. Джонатан сворачивает из своего третьего неудавшегося рисунка бумажный самолетик, у него вряд ли хватит времени до конца занятия на четвертую попытку, но так как помощи от него не требуют, Сириус только время от времени наблюдает за парнем. Он знает, что если Джонатан будет нуждаться в помощи, то даст знать. А вот Нове помощь требуется, но она всегда стесняется попросить и вот уже в который раз с упорством ученого-первооткрывателя высматривает что-то на своем листе. Он подходил несколько раз, но дело сильно не продвинулось. Сириус спрыгивает с окна и снова подходит к ней. Нова оборачивается, как только замечает его рядом. — Я не понимаю. Ему не надо объяснять. Девочка не может добиться реалистичности в простом натюрморте яблока на тарелке. Сириус присматривается. Она прекрасно чувствует цвет, объем, но жизни яблоку все равно не хватает. — Может, в следующий раз? — спрашивает Нова. — Не то чтобы мне прям срочно нужно стать великой художницей. Сириус тихо усмехается. — Мне не нравятся тени. — О, я миллион раз их перештриховала, — она вздыхает и хмурится. До Сириуса доходит. — Твое яблоко в вакууме. — Чего? — Ну, не совсем в вакууме в его существующей форме, а в таком, где вместо звука не распространяется свет. Тень не может взяться из ниоткуда. А ты ее налепила просто потому, что так надо. Попробуй добавить немного солнца. Нова отворачивается и снова сверлит рисунок взглядом. — Солнце, — ровно повторяет она. К сожалению, время вышло. Но Сириус сообщает об этом только через полторы минуты, чтобы у Новы была возможность осознать. — Забери домой, — предлагает он девочке, пока ребята собирают вещи. — Нет, мне нужно от него отдохнуть. Сириус понимающе кивает. Беседа с Шеклболтом выходит короткая и, как он и ожидал, не особенно интересная. Он в очередной раз отказывается от введения системы оценок, только ставит галочки напротив детей, которые исправно посещают занятия и не без увлечения, указывает на тех, кто желает в последний день учебы выставить свои картины в холле. — Может, конкурс какой-нибудь устроить? — спрашивает директор. — Нужен же хоть какой-то соревновательный дух! Сириус пожимает плечом. По крайней мере это звучит лучше оценок в журнале. — Спрошу у детей. На ужин приходит к дому, который стал для них с Римусом первым пристанищем здесь. Эмма сидит во дворе и копается в грунте. Он подбирается ближе и видит в ее руках и рядом с ней саженцы, спокойно дожидающиеся своей очереди на посадку. — Что это? — Цветы, очевидно, — говорит Эмма, бросая на него взгляд. Из очевидного здесь только грязь под ее ногтями и розетки овальных зеленых листьев. — Какие? — Примула. Мы довольно консервативны. — Желтая, как в прошлый раз? — он присаживается перед растениями. Эмма качает головой. — Белая. Хотя допускаю, что Фрея подсунула и желтые тоже. Так, не мешай мне, иди ужинать. Сириус не спорит. Он проголодался. В доме пахнет хвоей и мясом птицы, лучи солнца, вышедшего посветить в последний раз перед закатом, оставляют светло-оранжевые полосы на полу через приоткрытое окно. Фрея кивает Сириусу в знак приветствия. Она тоже занята, что-то мнет в ступке. На обеденном столе хаос из сухоцветов, исписанных блокнотных листов, пустых и наполненных чем-то неопределенным стеклянных баночек с деревянными пробками, некоторые открыты. Ему ничего не остается, кроме как самостоятельно отыскать на плите еду, прикрытую перевернутыми вверх дном тарелками, а затем уместиться в кресло напротив стола, держа миску с рагу навесу. Он молча наблюдает за Фреей, не зная, может ли помешать ее таинственному процессу или все же не стоит. В конце концов спрашивает: — Думаешь, дуб действительно истощает слабых людей? Фрея что-то разглядывает на поверхности воды, достаточно долго, чтобы Сириусу захотелось зевнуть. Потом она почти незаметно вздыхает и возвращается к ступке. Мерные постукивания и хруст сухих трав раздаются в маленьком пространстве между ними. — Дубовая кора помогает заживлять раны, вот тебе истина. — А что, повздорил с дубом? — вдруг вмешивается Эмма, заходя в дом. Сириусу удается не закатить глаза, он даже в лице не меняется. — Просто стало интересно. — Может быть, — произносит Фрея, не отрывая ни рук, ни глаз от своего занятия, когда Сириус доедает ужин. Он ставит тарелку на пол рядом с креслом, подпирает голову руками и продолжает наблюдать за Фреей. Эмма возится с чем-то на кухне позади него, время от времени гремя посудой так, что он вздрагивает. Запах зверобоя становится сильнее. — А в воде что? — интересуется он, когда понимает, что Фрея не собирается добавлять воду в травы. Или травы в нее. — Приворотное зелье, — таинственно шепчет девушка и впервые за этот вечер улыбается ему, сверкая не спрятанными под линзами желтыми глазами. Сириус усмехается. — Понятно. В выходные Сириус незаметно для самого себя переключается в режим ожидания. Проходит чуть больше двух недель, но и дома Римус был в последний раз давно, поэтому он не беспокоится. Но сердце работает быстрее разума, и он ждет. Прибирается, меняет постельное белье и занавески на окнах. Он, наверное, не очень адекватен, если ему искренне нравятся все эти бытовые дела. — Подарок для любой девчонки, — голос Ирмы разносится по проводам через километры, когда Сириус подробно — ее любимый и постоянный заказ — рассказывает, как проходит его день. За окнами розовеет закат, а он сидит за обеденным столом, закинув ноги на его край, прижимает трубку телефона к уху плечом. — Я бросила Тома, чтобы ты знал, потому что чаще, чем: «Ты мне нравишься», он говорил: «Место женщины у плиты». — Сириус может представить, как она строго закатывает глаза. — Слава богу, мы не успели съехаться. — Мне жаль. — Не стоит, — легко говорит Ирма. — Все они такие, я не ожидала чего-то другого. Просто Том офигенски красивый, реально начитанный, и я дружу с его сестрой. Не сказала бы, что была прямо влюблена. Но он мне нравился. — Значит, теперь свободна? — Да, как моя ночнушка. Сириус беззвучно смеется. Как быстро растут чужие дети. Он произносит это вслух. — Я иногда хочу тебя ударить за такие слова. — Ничего не поделать, я помню тебя в пятнадцать. — Я реально тебя ударю. Сириус улыбается. — Для этого надо приехать. — Сам приезжай, слышишь? — возмущается Ирма. — Не раньше середины июня. — Правда? — Думаю, да, — Сириус пожимает плечами. — Когда-то же должен. — Будет супер! — На фоне слышатся звуки неопознанной деятельности. — Давно пора тебя вывести в люди. Повисает недолгое молчание, за время которого любые звуки со стороны Ирмы прекращаются. Сириус убирает ноги со стола и неуклюже скрещивает их на стуле. Затем, будто размышляя над этим не первый час, она спрашивает: — Римуса прихватишь? На душе у Сириуса теплеет, хотя не то чтобы там последние полтора часа было зябко. Ирма видела Римуса всего раз, давно, и знает о нем по большей части только со слов Сириуса, но желает его присутствия даже в разговорах, будто рок-звезду, выглаженного парня с гитарой, поющего о любви. Ему приятно, что помимо него есть человек из прошлой жизни, кому искренне интересен Римус. Она даже никогда не относилась к нему, как к сопернику, который помешал ей — справедливости ради, зачастую она говорила о них двоих так, будто Римус и Сириус были очень близкими друзьями, будто она не до конца осознавала происходящее, хотя и выдавала иногда такое, что ему было неловко и хотелось, чтобы она навсегда оставалась в неведении. Так его отец относится к ним, все трезво понимая, но время от времени будто забывая. Инерция от устоявшейся нормы, что внезапно пошатнулась. Они много лет собирали черно-белые пазлы, чтобы склеить их между собой и повесить над камином, а он взял и влепил прямо посередине цветную деталь и попросил так и оставить. Может, ее края никогда не сойдутся с остальными, но она там есть, и это уже кое-что. — Если он откажется, я ничего не смогу с этим поделать. — В этом твоя проблема, — важно заявляет она, — всегда пессимистичный настрой. Надо отвечать: «Дражайшая моя подруга Ирма, я сделаю все возможное и невозможное, даже взвалю его себе на плечи и утащу насильно, лишь бы тебе были радость и счастье». — Не думаю, что у меня хватит сил унести его, — смеется Сириус. — Вот, опять. — Но это факт! Он же огромный. — Знаешь, как говорят: любишь кататься, люби и... — Не продолжай. — Сириус уверен, что она ехидно улыбается, пока он прячет лицо в ладони. Что и требовалось доказать. — Так я могу на тебя рассчитывать? — И все-таки ты уверена, что не влюблена в него? — Он убирает руку и кладет ее на колено. — У меня есть совесть. Сириус шумно выдыхает носом и запрокидывает голову назад. В доме темнеет, а розовый на небе уже поглощен синим так, что едва видно его светлые проблески. Он возвращает голову в нормальное положение. — Я спрошу его. — Нет, я же научила: дражайшая подруга... Сириус слово в слово, с подсказками, повторяет речь, которую толкнула Ирма, пока она удовлетворительно мычит на каждую реплику. Потом они немного говорят о фильме, на который она сегодня ходила одна, как сильная и независимая, а затем Ирма прощается с ним, угрожая, что если этим летом он не навестит ее (вместе с Римусом), то она оборвет телефонную связь. — Как же тогда ты будешь болтать со своими другими подружками? — На углу моего дома есть телефонная будка. Перед сном, сидя у раскрытого окна, Сириус отвлеченно выводит на листе простые карандашные наброски всего, что растет у дома. Он думает, оценят ли двенадцатилетки, если он предложит им растительную тему на следующей неделе, или им будет скучно. Хотя если вдруг понравится, то придется перенести более основательные занятия на осень, а это время, и осенью совершенно другая природа. Он сдувает крошки графита с бумаги и подпирает подбородок рукой. Надо закрыть окно, пока не стало совсем холодно — ночи еще не согрелись, — и лечь спать, чтобы не ходить как зомби завтра. Между прочим, «завтра» наступит всего через пару минут. Сириус отключается так быстро, как только успевает укутаться в одеяло. А Римус ненамеренно будит его посреди ночи. Он открывает глаза, когда за прикрытой дверью спальни что-то глухо падает на пол. Требуется время, чтобы осознать, кто он и что он. Обычно так легко его сон не оборвать, но он списывает это на инстинкты. Ему отчаянно хочется верить, что нить, привязывающая Римуса к нему, способна резонировать в обе стороны. — Что с твоей природной грацией? — говорит он вместо приветствия, когда выходит из спальни. Римус смешливо фыркает. — Уронил яблоко. — Яблоко? — хмурится Сириус. Римус поднимает дезертира с пола и кладет к небольшой кучке на столе. Сириус подбирается ближе, тычется лицом в его плечо, а Римус одной рукой притягивает его в полуобъятие. — Зимний сорт, пару месяцев полежали в кладовой, — Йонас ударился в садоводство. Вкусные, кстати, попробуй. Нынешний вожак, как помнит Сириус. Пять с плюсом, молодец. Он кивает. — Хорошо, но можно мне для начала съесть тебя, а яблоки оставить на утро? — Ты отрубишься, как только дойдешь до кровати, умоляю. — Нет, — Сириус уже тянет его за собой в спальню, и он, правда, с каждым шагом все меньше и меньше хочет спать. Как обычно, появление Римуса похоже на внезапный маленький ураган, порыв ветра и мифические шорохи леса. — Я не мылся. — Значит, обойдемся без минета. Римус смеется. — Меня не было только две недели, несколько часов не подождешь? — Так, ты отказываешься? Серьезно? Мгновение они молча смотрят друг на друга, когда заходят в комнату. Римус не перестает улыбаться, но что-то загорается в его глазах помимо отзвучавшего смеха. Сириус знает, что это победа. — Не помню, когда бы я отказывался. — Хм, я помню, — начинает Сириус, стаскивая с себя футболку, но Римус не дает ему продолжить эту игру, целуя так, будто прошла целая зима.