Волки. По другую сторону леса

Под щекой тепло и мягко. Другую греет луч солнца, пробивающийся через незанавешенное окно, и постепенно под закрытыми веками темнота становится оранжевой. Сириус хмурится. Под рукой тоже тепло и мягко — он обнимает ей подушку, вторая рука спрятана под собственным телом и затекла. Что-то неправильно. Сириус открывает глаза и спешит достать руку из-под себя, вытягивая ее вперед. Он лежит в постели один. Конечно. За окном шевельнулись лениво ветви дерева, и тени на подушке дернулись, с табуретки, служащей прикроватной тумбочкой, блеснул бок стакана, наполовину наполненного водой. Сириус жмурится и недовольно выдыхает. — Ты ушел. Опять. Где-то с пола в то же мгновение раздается движение, скрип половиц и слабый хруст позвонков. — Тебе было жарко, — сонно хрипит Римус, переставая потягиваться. — Не знаю, как тебя обозвать, просто странным или тупым. — Ты такой ласковый. — Вернись сейчас же. Обещаю, если еще раз увижу на полу, то введу систему наказаний. Римус что-то ворчит или, вообще-то, мурчит, однако послушно пробирается в постель. Сириус стаскивает одеяло, прикрывающее его до поясницы, вниз, отпихивает ступней и перебирается, как коала на эвкалипт, на оборотня, обвивая всеми конечностями, прячет лицо в изгибе плеча. — Надо найти кровать пошире, — предлагает Римус, пробегая пальцами по его боку. Сириус ничего не отвечает. Они уже не раз поднимают этот кроватный вопрос, но Сириус тормозит процесс, когда от разговоров остается полшага к действию. На самом деле, он понимает, что кровать нужна больше, потому что Римус — печка, вечный двигатель по производству тепла. И ему на самом деле часто бывает жарко, особенно когда приходит весеннее тепло. Но в то же время ему не хочется быть на расстоянии от Римуса. Если за два года что-то и поменялось, то уж точно не желание Сириуса проводить ночи с ним (под ним, на нем, впечатавшись, завернувшись — вариативно). Это потребность, как в наступлении лета после зимы, как потребность самого Римуса в стакане воды с утра. Хуже. Чужие пальцы проводят линию вверх-вниз под лопаткой и останавливаются. — Поцарапался. Сириус на мгновение сводит брови к переносице, а потом усмехается в его шею, слегка откидывает голову назад, чтобы было удобнее говорить. — Поцарапали. — Кто? — Кошка дворовая, — фыркает Сириус. — Вообще-то это был ты. Вчера утром. — Я... А. Боже, прости, пожалуйста. — Это не больно. Зачем ты извиняешься? Ты мне чуть шею не прогрыз в прошлом месяце, вампир сраный. — Прости, — еще жалобнее. Рука пробирается к поврежденному месту, где след от укуса уже еле виднеется, за чем следует нежное прикосновение. — Мне правда... — Да замолчи, — Сириус издает смешок и приподнимается на локтях, заглядывает в глаза. — Я знал, на что иду. — Я должен запретить тебе трогать меня перед луной. — Тебе это нравится, — губы растягиваются в наглой улыбке. Римус краснеет. О, к такому все еще нелегко привыкнуть. — Только в моменте. — А что есть жизнь, если не момент. — Философ хренов, — Римус отталкивает его от себя, широкой ладонью закрывая довольное лицо. Сириус смеется. Когда солнце освещает уже всю округу, они выбираются из дома. У Сириуса на сегодня нет никаких дел, поэтому он идет вместе с Римусом на ферму. Планируя в тот знаменательный август после долгой разлуки перебираться в другое место, они ни разу не упомянули город как вариант. Сириус свыкся с жизнью вдали от гудящей и шевелящейся, словно гусеница, цивилизации, а Римус чем ближе находился к стае, к лесу, тем был счастливее. Так они, с подачи Ирмы, которая всегда знала сверх того, о чем говорила, оказались здесь, в деревне побольше, севернее от леса, расположившегося густой кляксой между двумя поселениями. Помимо скромной церквушки, без которой, казалось, немыслимо существование ни одного человеческого места обитания, она располагала собственной школой, пекарней в размере ничем не занятой кладовой и фермой. Римус хоть и не показывал, но переживал, как обустроится среди людей, чем будет заниматься. Решение не вести стаю за собой, а покинуть ее ради Сириуса, оставляло его по сути голым, он оказался вырванной страницей из давно написанной книги, вставленной по неразумению в другую, в то время как Сириус просто менял сферу деятельности во все той же привычной для себя жизни. Если бы не ферма, Римус шутил, что продавал бы грибы на обочине. Сириус натягивает рукава хлопковой кофты пониже, прячась от прохладного майского воздуха. Ферма оказывается не только делом, но и любимым хобби, которого Римусу не хватало всю жизнь. Кроликов на ней, разве что, нет, перед Ирмой похвастаться нечем. Сириус улыбается от этих мыслей. Ему хочется взять Римуса за руку. Из своего зеленого и тихого околотка с такими же зелеными и тихими домами они выходят на мощеную камнем улицу, где дома плотнее, людей больше — уже бредут кто куда. В этой деревне живее, обустроеннее, когда попадаешь в центр, однако ни Римус, ни Сириус не имеют ничего против, потому что на окраинах снова земля, тишина и покой. Лес разве что дальше, чем они привыкли, соседи ближе, не затаиться на холме во дворе одинокого дома — но в том и дело, что, оставшись, им бы только и пришлось, что таиться, чтобы по-настоящему быть вместе. А здесь можно жить свою жизнь. Конечно, им приходится вести себя осмотрительно, но это посильная плата. Всю дорогу они идут молча, на расстоянии благоразумия и нравственности. Зато воздух свежий и легкий, веет смолой и хвоей. Когда показывается ферма, все вокруг снова зеленеет, а дома редеют. В отдалении можно услышать реку. — Привет, Рем! — коротко машет рукой фермер, когда они заходят во двор. — Сириус. Оба машут руками в ответ. Лайелл держит коричневую корову за рога, пока Эмма, девушка перед ним, сидя на полусогнутых ногах подрезает корове копыта. Она не здоровается с ними, только советует фермеру не отвлекаться и держать крепче. — Пшеница сегодня не в духе, — сетует мужчина. — Конопля на вас. — Напомни, кто дал ей имя, — бормочет Сириус, когда они поворачивают в коровник. Римус ухмыляется и красноречиво молчит. Такая же коричневая, но помоложе и вследствие чего поизящнее корова стоит на подстилке и как будто только и ждет все это время, когда они к ней придут. — Привет, Коноплюшка. Пойдешь к подруге или останемся здесь? — Римус всецело сосредотачивается на корове и хлопает ее легонько по боку. Конопля лениво перебирает губами, но не двигается с места. Сириус прислоняется спиной к стене, складывает руки на груди и наблюдает за ними. Римус еще раз хлопает по коровьему боку и начинает ворковать над ней. Конопля совершенно спокойно дает производить над собой все необходимые манипуляции, даже как будто намеренно каждый раз сама отставляет нужную ногу. Лайелл нисколько не сомневался в том, чтобы дать Римусу место на ферме, когда увидел впервые, как реагируют на него животные. Эмма тогда со знанием дела хмыкала и утверждала, что им пригодится дополнительная мужская сила. Однажды в детстве я утащил овцу, признался он Сириусу тем же вечером. Ну, постарайся не утаскивать никого конкретно с этого двора, улыбнулся Сириус, находя отчего-то этот факт невероятно очаровательным. — Хочешь попробовать? — отвлекает его от воспоминаний Римус и указывает на последнее неподрезанное копыто. — Я придержу. — Если сделаю что-то не так? — Тогда ударю тебя по рукам. — Заманчиво, охренеть можно. Римус криво ухмыляется. Сириус отходит от стены и присаживается рядом. На самом деле ему интересно принимать участие в жизни фермы, иначе бы не ходил сюда вместе с ним в свободное время. — Сначала надо очистить. Сириус справляется под его руководством не очень быстро, не слишком умело, но все же справляется. Римус выглядит довольным. — Лайелл, глянь, как Сириус замечательно поработал над Коноплей! — кричит он в раскрытую дверь коровника и поворачивается обратно к нему. Сириус не успевает подняться, как в его волосы прокрадывается рука. — Хороший мальчик, — произносит Римус тише. Сириус не может решить, возмущенным, уничтожающим или умоляющим взглядом посмотреть на него, как в помещение уже заходит Лайелл. Римус показывает ему копыто, словно собственный трофей. Конопля даже недовольного звука не издает. — Для первого раза очень похвально, — говорит мужчина. — Молодец. — Мерси. — Сириус поднимается, отряхивает колени и скромно улыбается, надеясь, что не успел покраснеть из-за Римуса. Они втроем выходят обратно во двор, где Эмма держит в одной руке лопату и ведро, а другой гладит пристроившегося на заборе рядом с овчарней Иволгу, рыжего кота Лайелла. Кот лениво ластится, но как только замечает подходящих мужчин, спрыгивает на землю и теряется среди построек. — На, — Эмма протягивает ведро и лопату Римусу, когда Лайелл поворачивает и уходит в другом направлении от них. — Начнешь с коровника, пока Пшеница с Коноплей на выгуле, потом овчарня, когда я с ними на выпас пойду. Курятник на Лайелле, но если горишь желанием... — Не думаю, что овцам нужен твой бдительный контроль. Это правда, пока идет переходный период от зимы к лету, никого из животных не пускают на полноценный выгул в близлежащие поля, только выводят на условный задний двор. Но Эмма — если бы она умела, конечно — изображает что-то вроде жалобного взгляда. — Твои суперспособности, Аврора, наделяют тебя чуть ли не безраздельным правом на выгул зверинца. Дай мне спокойно посидеть на траве, попялиться в небо, пока Лайелл не дал тебе команду. Римус усмехается, качает головой и забирает инвентарь из ее рук. — Развлекайся. Эмма победно ухмыляется. Сириус старается не вздыхать слишком тяжело — он не против уборки, но если выбирать, то общение с овцами, естественно, кажется делом более заманчивым. — Ты же знаешь, что не обязан помогать, — говорит Римус, когда Сириус раскидывает сено ровнее по настилу. — Зачем в таком случае я здесь, — он вляпывается ногой во что-то и надеется, что это просто мокрая грязь с пола. Он медленно подворачивает ступню, чтобы столкнуться с неизбежным. Римус заканчивает доливать поилки. — Потому что ты хвостик. Сириус собирается возразить, но то, как Римус это произносит, заставляет его губы предательски расплыться в улыбке. Он прячет ее, отворачиваясь, но все равно говорит: — Не буду спорить. Это никуда не годится. Он не может дразнить его вечно, превращается в тряпку. Наверное, это и есть любовь. Они возвращаются домой чуть раньше обычного. Римус выглядит несколько уставшим, на его правом локте отпечаток земли, волосы взъерошены ветром. Сириус, бросая на него косые взгляды, сглатывает и думает о Римусе в лесу, под ночным небом, о горящих перед восходом полной луны глазах, о его беспокойных ладонях под своей одеждой. Это полнолуние они проведут раздельно — завтра Римус отправится на какое-то время домой. За эти два года он уходит всего только третий раз и опять именно в преддверие полной луны. Оно, конечно, понятно. И, может, так выражается заранее тоска по нему, но Сириус выдает: — Мы никогда не занимались сексом в лесу. Римус смотрит на него так, будто вообще не ожидал такое услышать хоть когда-нибудь. Как если бы Сириус, наоборот, заявил, что в жизни в лес больше не отправится даже по траве походить. — Что? — Что? Мы делали что угодно, но никогда не это. — Не думаю, что тебе будет... удобно. С чего вдруг ты об этом заговорил? — Не знаю. Просто пришло в голову. Я даже не столько о лесе, сколько... у меня, видишь ли, сложилась нездоровая одержимость тобой в полнолуния. Римус, поразмыслив над его словами, улыбается. Но не своей кривой ухмылочкой, а почему-то мягко, с нежностью в глазах, от которой у Сириуса всегда переворачивается сердце. Он обнимает его рукой за плечи и притягивает к себе — это безобидный жест, так можно спокойно идти мимо чужих домов и случайных взглядов. А Сириус, возможно, не побоялся бы сейчас прижать его к ближайшей оградке и крепко поцеловать. — Тогда придется тебе подождать июня. Сириус недовольно стонет. — Опять уходишь прямо из-под рук. — Я всегда возвращаюсь, — подмигивает Римус и сжимает пальцами его плечо чуть сильнее. Сириус на три четверти уверен, что Римус тоже не отказался бы приложить его к ближайшей оградке. — Хочешь, мы можем заняться сексом в лесу сегодня. Прости, без луны. — Нет, сегодня я тебя спрячу ото всех и никуда не выпущу. В конце концов они возвращаются домой бегом, начав дурацкую игру в догонялки, чтобы избавиться от лишнего напряжения. Сириус даже запыхался, но только за ними закрывается дверь, как он думает, что не сможет подождать еще хотя бы лишний час, не то чтобы до вечера. Гостей все равно они сегодня не ждут. Как только Римус выходит из ванной, умывшийся и со влажными у лба кудрями, Сириус зовет его на кухню. — Если не поужинаем сейчас, не поужинаем вообще. Я действительно собираюсь спрятать тебя. — Давно я у тебя такого энтузиазма не наблюдал. Ты в порядке? — Вот. Теперь ухмылка кривая. Сириус подходит ближе и строит обиженный вид. — А вот и не давно. И тебя не будет дней десять, как минимум. Римус прикусывает нижнюю губу. — Как скажешь. Обойдемся без ужина. Сириус тут же меняется в лице. Он протягивает к нему руки и Римус покорно позволяет вовлечь себя в объятия и кладет ладони ему на поясницу. Прежде чем поцеловать, Сириус вглядывается в его глаза. — Веришь, нет, я полюбил твои зеленые глаза. — Поднимается на носки, оказываясь к его губам ближе, чем на расстояние вздоха. — Тем не менее я скучаю по временам, когда тебе не нужно было носить линзы. — Это умно, между прочим. — Умно. Но ты представить себе не можешь, что это такое, водиться со зловещим парнем с желтыми глазами, которого все сторонятся. — О, без этого я уже не такой интересный? Сириус опускается на пятки, фыркает и качает головой. — Интересный. — Тебе не нравилось, что меня сторонились. — Я обожаю, что тебя больше не сторонятся. Но, смотри, в чем разница: у здешних жителей нет в головах никаких легенд про оборотней, они понятия не имеют, какие твои глаза на самом деле; ты цивилизованно живешь в доме, работаешь у Лайелла Хауэлла. Они не знают тебя целиком — Не требуй от мира быть идеальным. Сейчас мы живем в лучшем из возможных. Сириус недовольно кривится, что заставляет Римуса тихо рассмеяться. Он наклоняется и впечатывается губами в его лоб. — Я рад, что ты знаешь меня. Что я нравлюсь тебе в любом случае. Сириус не может на это возразить и прикрывает глаза, подставляя лицо под его поцелуи. Он не собирался отвлекаться на разговоры, только сказать о своей любви к глазам Римуса. И он жалеет об этом, потому что Римус не успевает добраться до его рта, как вдруг раздается стук в дверь. Сириус вздрагивает, в отличие от Римуса, — конечно, не для всех стук внезапный. Это ощущается смутно знакомым и разочаровывающим. — Полиция нравов, откройте. Таиться, к счастью, нужно было не прямо-таки ото всех. Римус тяжело вздыхает и прислоняется лбом к его лбу, затем отстраняется. — Заходи. На пороге показывается Эмма с десятком яиц в картонке. — Лай попросил отдать, сам забыл. — Спасибо. Девушка вальяжно проходит глубже, передает яйца Римусу, затем кладет освободившиеся руки на бедра, всовывая большие пальцы в шлевки штанов, и присматривается к нему. — Так ты собираешься пропасть на неделю? — Может, на две. Не больше. — Испытываешь нашу доброту, Римус. Он невпечатленно поводит бровью. Лайелл не тот человек, доброту которого можно испытывать. Временами фермер напоминает Сириусу отца, хотя Орион отличается склонностью к серьезным поучающим разговорам. Но и Римус Лайеллу не сын, кто знает, как было бы в ином случае. — Тебе просто будет скучно без меня, вот и все. — Я отлично повеселюсь и с Сириусом, не переживай. Может, припахаю его к работе в том или ином случае. — Не мечтай, — отзывается Сириус. — Конец учебного года, я буду занят, как черт. — Черти ничем не заняты. И ты ведешь дополнительные занятия, а не основные. — А детей все так же много, как и на основных. — Белоручка нежная, пара часиков в день, и он уже без сил. Сириус в жизни белоручкой не был. Он возмущенно хмурит брови, пока Эмма ехидно улыбается, будто и не видела его сегодня на ферме за работой, но у него нет настроения спорить. — Проклинаю тот день, когда встретил тебя. — С волками жить, по-волчьи выть. Римус громко фыркает и не может удержаться от смеха. — Вы друг друга стоите. Жду к своему возвращению сборник цитат и поговорок от обоих. Может, ежедневный совместный труд вас подружит. — Да мы лучшие друзья! — Эмма подходит к Сириусу и закидывает руку на его шею, из-под которой он быстро выворачивается. — Свали, пожалуйста, подруга, — говорит Сириус. — Дай нам нормально попрощаться. — Да ради бога, — хмыкает Эмма и поднимает руки в сдающемся жесте, переводя взгляд на Римуса. — Я только зашла дары природы отдать. Передавай семье приветы. — Ты был не прав, — говорит Сириус, припоминая ему давний разговор, как только девушка уходит. — Она похожа на трижды преувеличенную и вдесятеро ухудшенную версию Доры. Римус невольно улыбается.