Волки. По другую сторону леса

Возможно, Сириус слегка чересчур сильно прилипает к Римусу всю следующую неделю. Римус не выглядит недовольным. В дождливый вечер они сидят на не заправленной постели, Сириус жалуется на его сухие ладони, особенно после возвращения из леса. На сгибах нескольких пальцев мозоли, будто долго играл на железных струнах гитары, на внутренней стороне ладоней царапины. Он понятия не имеет, чем Римус занимался за время своего отсутствия, что его руки, и так редко когда выглядящие аккуратно, стали такими. Не кора дерева, а наждачная бумага, никакой поэзии. — «Это не важно», говорил он когда-то, — усмехается Римус, но позволяет втирать увлажняющий крем в свою кожу. — Уверен, я говорил по-другому. — Сириус вдавливает большой палец в шершавую линию самой длинной царапины. — Ты на четырех конечностях бегал? Рыл землю руками? — Почти, — смеется Римус. Сириус останавливает движения и выгибает бровь. — Я не рассказал. У нас кое-кто появился. — У вас? — У нас. Сириус кладет его руку себе на колени и прищуривается. Римус проводит указательным пальцем по ребру его ладони. — Йонас привел волчонка. — О. — Лицо Сириуса расслабляется, мозг принимается активно осваивать информацию. — Насколько маленького? Он оказался один? Как? — Сказал, что ему десять, семьи нет — больше ничего. — И почему я не удивлен, — фыркает Сириус. — Еще он обращенный, но ведет себя так, будто обратили давно, — добавляет Римус, игнорируя насмешку. Сириус заканчивает с его руками, кидает баночку на край кровати и внимательно смотрит на него. — Насколько это нормально? Римус пожимает плечами. — Йонас спокоен. — Ладно. А зовут его как? — Тедди. — Очаровательно. Римус смеется. — Ты бы так не сказал, если бы его увидел. Очень шустрый и доставучий волчонок, даже для его возраста: мы и бегали, и по деревьям ползали, и в какие-то выдуманные им игры играли — так что, да, мне довелось немного порыть землю руками. Дора говорит, что поначалу Тедди ее терроризировал. — А теперь тебя? — улыбается Сириус. — Недолго длилась его радость. Сириус подбирает колени к груди и кладет на них подбородок. Он снова наблюдает за Римусом, но на этот раз мысли не несутся вперед, не формируются в вопросы. Он только думает, что никогда не видел Римуса с детьми. Сам он случайно, но связал с ними жизнь, обучая сначала детей помладше, теперь постарше. У каждого возраста есть свои трудности, но общение с детьми дается ему проще, чем он ожидал; они ему нравятся больше, чем нет. Сириус плохо представляет, как Римус, спокойный и вдумчивый большую часть времени, с утра до ночи носится с ребенком, играет с ним и, скорее всего, безостановочно болтает или по крайней мере слушает чужой поток сознания — десятилетние дети умеют такое лучше всего. Роет с ним землю руками. Не то чтобы он не верит в него, но Римус и дети — последнее, о чем Сириус когда-либо думал. Теперь картинки, которых он не видел, поселяются в голове, растут и множатся как пушистые семена одуванчика. Римус никогда не перестает его удивлять. — Что такое? — Римус откидывается на подушки. — Ты и дети. — Не выдумывай. Я отвратителен во всем, что касается детей. — Священник церкви, в которую ходила моя мать, отвратителен во всем, что касается детей. А ты отбил Тедди у Доры. Римус смущенно улыбается и отводит взгляд, а потом возвращает, сверкающий озорством. — Ты знаешь, что мы не можем завести ребенка? Сириус громко фыркает. — В курсе, спасибо. — Действую на опережение, — Римус поднимает ладони, оправдываясь. — Никогда не знаешь, о чем ты подумаешь в следующий раз. — Эту часть я понимаю. — Я бы не удивился, если бы ты предложил попробовать. Сириус пинает его в колено так, что Римус пошатывается и опирается на локоть, чтобы не упасть. Оба смеются сквозь сжатые улыбки, стараясь удержать серьезный вид. — Даже внимательно бы послушал варианты, — продолжает Римус. — Отвали, боже, — Сириус пинает его еще раз, но следом сам падает на спину, свешивая ноги вниз. Римус хихикает, устраиваясь удобнее в изголовье. — Мне кажется, я больше не хочу детей. Даже одного. — Вот как. Почему? Сириус задумывается. Он много лет не строил планы на будущее, более-менее определенные наброски появляются только вместе с Римусом, а распределяются по пунктам, когда они поселяются здесь. После того как находят дело по душе и обзаводятся парочкой друзей и приятелей, появляются мысли о том, чтобы путешествовать иногда по стране и за ее пределами. Постепенно расширять горизонт в рамках комфортного существования для Римуса. Завести домашнее животное. С пониманием того, что старым, почти полностью выветрившимся из головы мечтам о семье можно дать окончательно раствориться во времени, он без сожаления расстается с ними. Конечно, ему раньше не приходило на ум, что свяжет свою жизнь не с девушкой, но и потрясением это не становится, нет ощущения, что что-то потеряно или упущено. За невозможностью завести ребенка уходит и желание. И все. Он просто принимает обстоятельства, и не только конкретно это: то, кем является Римус, также не позволяет оторваться надолго от леса, от стаи, забыть про полнолуния. Сириус принимает это и двигается дальше. Римусу тоже было бы проще полюбить оборотня, но случилось так, как случилось. Сириус может сказать за себя, что сложно о чем-то сожалеть, если в конце концов с ним остается Римус. И он уверен, что Римус думает о нем так же. Сириус шаркает ступней по полу. — Во-первых, это действительно невозможно, а воровство запрещено. — Римус тихо усмехается на последнее, но внимательно слушает, склонив голову к плечу. — Поэтому не имеет смысла. Во-вторых, по долгу призвания нехватки в детях не чувствую. Я бы лучше завел собаку. Римус облокачивается согнутой в локте рукой о спинку кровати и подпирает ладонью щеку. — Думаю, мы могли бы завести собаку. — Правда? — Сириус приподнимается. — Конечно. Только не сейчас. — Почему не сейчас? Римус неопределенно поводит головой и опускает взгляд на свои колени. Он о чем-то думает, но не торопится поделиться мыслями. Сириус ложится обратно на матрас и вздыхает, но решает оставить это. Его беспокоит, что Римус нет-нет да и вешает на себя замок, отбирает ключ. После стольких разговоров о том, как важны эти самые разговоры даже, казалось бы, о незначительных мелочах, он все равно не может полностью избавиться от своей вредной привычки. Но собака — не повод, чтобы проводить очередной терапевтический сеанс. Может, Римус просто беспокоится о денежной части вопроса или ему нужно подготовиться к заведению именно собаки, потому что у него никогда их не было. — Где-нибудь этим летом, обещаю. Сириус прикусывает щеку изнутри и отпускает. — Ловлю на слове. Единственное, что хорошего скрывается за его привычкой умалчивать, это то, что Римус не разбрасывается словами и всегда сдерживает свои обещания. С момента, как заканчивается учебный год, Сириус каждый день проводит на ферме вместе с Римусом. Он не всегда может быть полезен, уходит на задворки порисовать или почитать, сидит на траве среди овец — Лайелл говорит, что он помогает следить за ними, но все они знают, что Сириус просто «созерцает бытие и наслаждается единением с природой», как дразнит его Римус. В этот день у него нет свободной минуты. Хотя ладно, минута, может, и есть, но не больше. Эмма отпросилась по своим загадочным делам, что, скорее всего, подразумевают отдых и бездельничанье, поэтому часть работы ложится на него. Погода сухая и приятная, солнечная, но воздух холодит пальцы на тонких железных ручках ведер, пока Сириус таскает воду по стойлам и загонам. В коровнике Римус берет его за руку, когда замечает слегка покрасневшую кожу, и отогревает в своих теплых ладонях. — Так и не скажешь, что июнь. — Днем потеплеет, — Римус берет его за другую руку. Сириус смотрит на Коноплю, которая жует жвачку и внимательно смотрит на него в ответ, помахивая хвостом. Пшеница лежит рядом с ней, безразлично отвернув ото всех голову, и дремлет. — Иногда я думаю, что Конопля тебя ревнует, — говорит Сириус, когда Римус выпускает его руки из своих. Он переводит взгляд на корову. — Нет, на самом деле ты ей очень интересен, но ты не обращаешь на нее внимания. — Я никогда не был интересен коровам. — Много ты их видел? — усмехается Римус. — Не удивлюсь, если больше твоего. Римус хмыкает и садится на невысокое ограждение между лежанкой и основной частью коровника, тянется к Конопле и ласково дергает за ухо. Корова лениво косится на него и сильнее взмахивает хвостом, а потом возвращает взгляд к Сириусу. Он протягивает ладонь и неловко похлопывает ее по голове. — Это мерзко, что они жуют еду, которую отрыгнули, — между делом произносит Сириус, и с губ Римуса снова слетает усмешка. — Они так не считают. — Разве у них кто-то спрашивал? Их прерывает звук шагов с улицы, затем раздается шум и безобидное ругательство, в помещение вбегает Иволга и прячется за уборочным инвентарем. Следом за ним заходит Лайелл, потирая колено. — Когда-нибудь этот рыжий черт меня убьет. Я его с состояния гусеницы вырастил, а он ни во что меня не ставит. Коту в самом деле по какой-то причине приятно только женское общество, ни Римуса, ни Сириуса, ни даже своего хозяина он почти не слушается и не дается им в руки. Эмма его любимица, наверное, потому, что бывает здесь чаще остальных женщин, так что Сириус уверен, что ее отсутствие сегодня — причина угрюмого настроения Иволги. — Мне нужно, чтобы кто-то из вас подержал дверь, пока я меняю петли, иначе овчарня скоро совсем перестанет закрываться. Римус вызывается помочь и поднимается на ноги. Сириус берет ведро и отходит, чтобы наполнить поилку, но не успевает даже покрепче ухватить его обеими руками, как слышит страшный грохот за спиной. Он резко ставит ведро на землю, брызги воды оседают на его штанах. Обернувшись, он видит, как Иволга улепетывает прочь из коровника, а Римус с разной степенью успеха ловит упавшие вилы, лопаты и остальной инвентарь, который, как Сириус понимает, упал не без помощи кота. Однако Римусу все равно приходится выпустить спасенные инструменты, и Сириус понимает почему, только когда оказывается рядом. Римус резко притягивает руку ближе к груди и кривит губы, но не издает ни звука. Сириус видит, что его запястье начинает кровить — один из инструментов каким-то образом повреждает его тонкую кожу. Первым порывом становится взять Римуса за руку, осмотреть получше рану и позаботиться о нем, но рядом Лайелл, поэтому он только спрашивает: — Живой? — От таких царапин не умирают. Римус идет к месту, где до этого находился Сириус, берет ведро с чистой водой и льет на руку. Сириус по инерции следует за ним. Лайелл отлучается на секунду, затем подходит к ним с бинтом, но Римус отнекивается. — И так заживет. Сириус думает, что для вида стоит использовать бинт, потому что люди со своей обычной сопротивляемостью к микробам не оставляют такую рану открытой во избежание заражения. Но Лайелл не придает этому значения и молча убирает бинт в аптечку. — Вижу, бывали дела и похуже, — он кивком указывает на шрам от укуса чуть выше свежей красной полоски на запястье. — Но, может, антисептиком хотя бы обработаешь? Сириус многозначительно смотрит на Римуса, но тот уже идет обратно к выходу, чтобы поднять инструменты, и не видит его. — Да не, спасибо. — Ну, значит ты, Сириус, за мной, — Лайелл легко ударяет его по плечу. — Я не лишился руки, — Римус выглядит почти обиженно, когда оборачивается к ним и прислоняет грабли к стене. — Приберись тут, — только говорит Лайелл и направляется на выход. Сириус быстро наливает воду в поилки, чтобы не заставлять мужчину ждать. Он чувствует, волны негодования от Римуса, хотя тот молчит. Ему всегда так тяжело дается хотя бы малейшая слабость, будто за каждую он будет выглядеть в глазах остальных все слабее и слабее, пока его совсем не посчитают немощным. Сириус вздыхает. — Поговори, может, с Иволгой, — он улыбается, когда заканчивает свое дело и оказывается рядом с Римусом. — Как ни странно, среди всех мужчин лишь у тебя, Аврора, — он идет на риск и называет его так, как делает одна Эмма, — есть шансы воззвать к котячьей совести. — Я тебя насажу сейчас на вилы. Сириус улыбается только шире, бросает взгляд наружу и, когда никого не замечает, прислоняется на мгновение к его боку и оставляет поцелуй на щеке. Вторая половина дня проходит без происшествий. Сириус зарабатывает мозоль между большим и указательным пальцем на правой руке, его спина болит чуть больше, чем обычно, но в целом жить можно. Римус выглядит лучше, чем он, ему только на пользу работа на свежем воздухе. Иволга на прощание шипит на Римуса за то, что тот слишком близко проходит рядом с его полупустой миской для еды, будто Римус собирается ее внаглую отобрать. — Все еще уверен, что у меня есть шансы? — он разминает уставшую шею. Его запястье выглядит хорошо. — Он просто сам еще не осознал, что ты ему нравишься. — Когда Римус опускает руку, Сириус толкает его запястье своим. — Когда ты пришел ко мне... в ту ночь, твоя рука была замотана. Почему сегодня не взял бинт? Так и кровь быстрее остановилась бы. Римус медленно пожимает плечом и поводит губами из стороны в сторону. — Не знаю. Не хотел в это возвращаться. Имеет смысл? Сириус ненавидит невозможность взять его за руку. — Имеет. Почти весь путь домой идут в молчании, пока их не окликает Стив, парень из выпускного класса старшей школы, подрабатывающий тем, что разносит почту. Он спешно роется в своей сумке, пока подходит ближе. — Как раз в вашу сторону направлялся, — Стив выравнивается с Сириусом, смотрит на него и протягивает конверт. — Тебе письмо. Ты же Сириус, верно? — Да, это я. — Вот. Не придется идти в такую даль ради одного письма, — облегченно выдыхает Стив, затем салютует обоим на прощание. — Бывайте. Он уходит, а Римус с интересом заглядывает за плечо Сириуса, чтобы прочитать имя отправителя на белой бумаге. — Откуда Лонгботтом знает адрес? — Спросил у отца, наверное. Перед отъездом Сириус попрощался только с Хэнскомами и миссис Уизли и теми, кто заходил для этого в библиотеку. Было много разговоров о том, кто займет его место — Сириус не думал забирать книги с собой (прихватил только самые дорогие сердцу) или переносить все в дом на холме, поэтому сказал, что они теперь в распоряжении миссис Уизли. Когда женщина распереживалась, что не сможет следить за ними так же хорошо, Питер вызвался занять должность библиотекаря. Сириус удивился, но позволил ему. Фрэнк за все время так и не появился ни в библиотеке, ни в его доме, хотя весть о его отъезде распространилась. Сириус Фрэнка тоже не навестил. Он не знает, почему. Но он рад получить письмо от него теперь. Когда заходят в дом, первым делом Сириус проходит на кухню и садится за стол. Римус молча присоединяется к нему, и они читают письмо вместе. Оно небольшое, но размашистый почерк Лонгботтома занимает всю страницу. Сириус! Давно не общались, приятель. Как твои дела? Как обустроился на новом месте? Орион так мало говорит, что я начинаю думать о твоем отъезде как о побеге. Надеюсь, у тебя все хорошо. Мне больше не с кем распивать вино посреди дня, людям от меня нужны только проповеди и правильные слова или капуста с огорода, никто даже не думает поспорить со мной. (Я замолю свои греховные помыслы у Бога чуть позже.) Рассчитываю услышать от тебя ответ лично, двери моей церкви для тебя всегда открыты, но и письму тоже буду рад. Твой друг, Фрэнк. Под конец письма Сириус улыбается, слегка сминая бумагу в пальцах. — Я скучаю по вину в компании Фрэнка. Надо будет собраться как в старые добрые. — Угу, — мычит Римус и отстраняется. Он не встает, складывает вытянутые руки на столе и задумывается. Сириус поворачивается к нему. — Как насчет съездить туда во второй половине июня? Я уже пообещал Ирме взять тебя с собой, а учитывая, что этого хочет и мой отец, у тебя все меньше шансов отвертеться. Римус усмехается, но все еще не смотрит на него, не меняет задумчивого выражения лица. — Я и не собирался. Но ради Ориона, не ради Ирмы. Сириус смеется, пинает Римуса несильно по лодыжке и оставляет ногу рядом с ней. — Конечно. Но что случилось? — То есть? — Тебя что-то беспокоит. Я рассчитал лунный цикл, время в пути и все такое... — Нет, — Римус качает головой. — Я в этом не сомневаюсь. Просто мне... — он кусает нижнюю губу, как будто собирается сообщить что-то, что Сириусу не понравится. — Мне нужно снова уйти к июньскому полнолунию, — говорит он наконец и переводит на него взгляд. — Но я постараюсь вернуться до рассвета, пока буду на четырех лапах. Сириус откидывается на спинку стула. — О. Не то чтобы это действительно новость, которая ему не понравится, но она удивляет. Может, немного огорчает, потому что Римус только недавно вернулся, да и очередное полнолуние пройдет без него. — Второй раз подряд? Что-то произошло? — Нет, нет, — Римус качает головой. — Так, кое-какие дела в стае. Я расскажу. Потом. Вот это уже немного беспокоит, что Римус не хочет объяснить, почему уходит так скоро. Но он улыбается мягко, честно, ближе прижимаясь коленом к его ноге, и Сириус уговаривает себя не волноваться раньше времени. Как всегда. Он кивает. — Так ты уйдешь... когда? — Завтра? — полувопросительно тянет Римус, и его уверенная мягкость опять превращается в готовность защищаться в драке, которой он не желает. Сириус складывает руки на груди. — А, и ты сказать об этом собирался тоже завтра? — В груди все-таки зарождается возмущение. — Нет, конечно, сегодня. Римус придвигается вместе со стулом ближе, обхватывает ступнями его лодыжку и обнимает ладонями колени, стараясь сгладить вероятность ссоры. Он смотрит на него провинившимся щенком, и Сириус действительно немного успокаивается. — Я ненавижу, когда ты так делаешь. — Что именно из этого? — Римус хитро улыбается, но Сириус не улыбается в ответ, и он поджимает губы. — Ладно, я понял. Прости. Я не знаю, почему не сказал сразу. Сириус вздыхает. Он прокрадывается пальцами под его ладони, и Римус с готовностью берет его за руки. — Мне нравилось не знать об этом прошедшую неделю, спасибо. Но это не значит, что... — Я понимаю, — Римус не дает договорить, прислоняется к его лбу своим и смотрит прямо в глаза, отыскивая в них хоть единую уязвленную частичку, перед которой нужно загладить вину. — Прости. Правда в том, что у Сириуса нет сил ругаться. Он соскучился, и они провели недостаточно времени вместе, чтобы желание выяснять отношения пересилило. У них еще будут причины для ссор, о, они успели поругаться несколько раз за время совместной жизни. Бытовые мелочи, привычка Римуса держаться закрыто, а Сириуса — отслеживать его перемещения как по карте. Он этим не гордится, если что, но терапевтические разговоры проводятся не только с Римусом. Сириус вытягивает руки из его хватки на коленях и обнимает ладонями за щеки. Ведет большим пальцем часть шрама на скуле и закрывает глаза. — Сними линзы, прошу. Римус делает это на месте. Сириус кривится от того, что он лезет в глаза грязными после улицы руками и кладет линзы прямо на стол, где они быстро высохнут, но ему тоже не хочется тратить время ни на что из этого, и он снова берет его лицо в ладони и целует обветренные губы. Может, за пять минут ничего не случится. Римус пробирается под его футболку и кладет ладони на лопатки, притягивает ближе, и Сириусу приходится пересесть на его колени, но в конце концов он съезжает на бедра, желая быть насколько возможно ближе, и рот Римуса оказывается прямо напротив его шеи. Он не слышит, но знает, что Римус вдыхает его запах, пока губы оставляют призрачные поцелуи на коже, нос скользит по ней вверх и вниз. И Сириус знает, что за этим последует укус или два. Он так хочет, чтобы след каждого из них оставался на его теле, наслаиваясь друг на друга, чтобы видеть их все в любое время. На шее и внутренней стороне бедер не осталось бы нетронутого места. Он мечтает это видеть. Но время идет, а Римус так и не кусает его. Сириус нисколько не стыдясь начинает умолять, однако все, что достается его шее, — это хитрый самодовольный смех. — Ты делаешь это намеренно? — Сириус хмурится и щипает его за щеку, отстраняясь. Руки Римуса все еще придерживают его за спину. — Может быть. Продолжай умолять и посмотрим, что будет. Сириус драматично роняет голову на его плечо и издает недовольный звук, пока Римус продолжает тихо посмеиваться. Он будет умолять до конца своих дней, если потребуется.