Вечная зима

Зима пришла на Эфлару неспешно, как полагается благородной гостье. Первый снег выпал в ночь накануне Дня Подарка под Подушкой — легкий, игривый, словно серебряная пудра, посыпанная поверх Хрустальной долины. Снежинки, кружась в размеренном танце, цеплялись за резные балконы Белого замка и угрюмые башни Чернолюта, смягчая их контуры. Дети в Астрограде радостно лепили снеговиков, а феи украшали заиндевевшие ветви Большого Дуба светящимися ягодами-фонариками. Все казалось идиллическим — классическая, прекрасная эфларская зима. Но уже тогда, в самой первой тишине, чуткие натуры могли уловить фальшь. Слишком тихо было. Птицы умолкли раньше обычного. Река замерзла не звонким, мелодичным льдом, а толстой, матовой и молчаливой плитой. Воздух, обычно напоенный ароматами волшебных трав и магии, стал стерильно-чистым, почти медицинским в своей ледяной пустоте. А потом тишина начала наполняться звуком — ровным, неумолимым, нарастающим гулом северного ветра. Через неделю снег перестал быть украшением. Он шёл стеной, день за днём, не переставая. Сугробы у стен замков росли с пугающей скоростью, превращаясь из милых холмиков в неприступные баррикады. Дороги между поселениями исчезли под белым саваном. Связь через часолисты стала работать с перебоями — время, казалось, тоже застывало и замедлялось. На третью неделю в Школе Светлочасов отменили занятия. Не потому что холодно — магические стены держали тепло. Потому что страшно. Вьюга выла теперь непрестанно, тонким, пронзительным голосом, который скребся по нервам даже самым стойким Бетам вроде Константина Лазарева. Он стоял у окна, наблюдая, как снежные вихри, ростом с самого высокого люта, перекатываются через зубчатые стены, пытаясь прорваться внутрь. — Это уже не погода, — тихо сказал он, его обычная жизнерадостность потухла, как свеча на сквозняке. — Это... осада. Фэш Драгоций, Альфа, чья внутренняя энергия обычно била ключом, сейчас сидел, сгорбившись, у камина. Его кулаки были сжаты, а взгляд — прикован к огню, будто он силой воли мог раскалить его сильнее. Его натура требовала действия, врага, на который можно было наброситься. Но врагом была вся стихия, бесформенная и всепроникающая. Это его бесило. — Духи стихий взбунтовались, — проворчал он. — Или кто-то их очень сильно разозлил. Такого не было со времён... — он замолча, не желая высказывать мрачные предположения вслух. Василиса, закутанная в плед, сидела рядом. Она не смотрела на бурю. Она слушала её. И слушала тишину внутри себя — тот странный, сбившийся ритм, что отзывался на вой ветра ноющей пустотой в груди. Признаки Альфы в ней — гнев, жгучее желание бросить вызов — кричали, требуя выйти и заставить снег остановиться. Но её сущность, более глубинная, чувствовала другое. Это был не гнев. Это была боль. Кто-то или что-то страдало так невыносимо, что его крик замораживал мир. Диана тихо ахнула, глядя на свой крошечный, принесённый из Чародола, цветок в горшке. Он, обычно излучающий мягкое свечение, сегодня свернул лепестки и покрылся инеем по краям. Она осторожно коснулась его, пытаясь поделиться теплом, но холод был магическим, пронизывающим. — Растения в оранжереях хрустальной долины гибнут, — прошептала она. — Мама передала через часолист. Холод проходит сквозь обычные защитные эферы. Даже в подземных теплицах. Внезапно дверь в гостиную распахнулась, впуская клуб ледяного воздуха и Захарру. Её тёмные волосы были покрыты инеем, а лицо, обычно выражающее едкую насмешку или сосредоточенность, сейчас было бледным и серьёзным. Бета в ней уже анализировала угрозу. — Только что получила сообщение от Миракла, — выпалила она, не снимая плаща. — РадоСвет собирает экстренное заседание. Мороз достиг Сияющих Рудников. Механизмы «Золотого Механизма» начали выходить из строя из-за обледенения часовых пружин. Это не просто метель. Это что-то, что атакует саму основу нашей магии — время и механику. Тишина в комнате стала ещё гуще, прерываемая только завыванием бури. Слова Захарры висели в воздухе ледяными глыбами. А где-то в своей неприступной крепости Черновод, Нортон Огнев-старший, Бета высшей пробы, стоял перед огромной картой Эфлары, на которую наносились ледяные фронты. Его лицо было каменным. Его расчётливый ум, иммунный к панике, уже отбросил версии о естественном катаклизме. Закономерности обледенения были слишком точными, слишком... стратегическими. Кто-то вёл эту зимнюю войну. И целью была не земля, а ресурсы, коммуникации, сама жизнь эфларцев. Он повернулся к огромному, покрытому инеем окну, за которым бушевала белая тьма. — Начинается, — произнёс он в тишину кабинета, и его голос прозвучал как щелчок отпираемого замка в самой страшной из дверей. — Начинается великая зима. Снаружи, в кромешной белизне, где-то в сердце бури, возможно, мерцал одинокий, ледяной свет. И если бы кто-то мог до него добраться, то услышал бы не рёв ветра, а тихий, надтреснутый шёпот, повторяющий одно слово, одно имя, одну причину всеобщего оледенения. Но пока этот шёпот тонул в рёве стихии, которая с каждым часом крепчала, намереваясь похоронить под собой не только замки и дороги, но и надежду.