Мой личный кошмар

— Ну привет, кролик. Первое,что услышала Ёсико, перешагнув порог аудитории. Она медленно подняла голову. Взгляд скользнул по знакомой расстёгнутой рубашке с гербом университета, под которой виднелась мятая футболка, и наконец встретился с зелёными глазами однокурсника Широ. Его светло-русые кудри были как всегда вразнобой, а на лице сияла широкая самодовольная ухмылка. — Ой, смотрите, кролик пришёл! — фальшиво кашлянули с задних рядов. — Может, уже сдашься? — подхватил другой голос. — А то Тэхун сегодня что-то злой… — Как ты думаешь... — протянул Широ притворно задумчиво. — Сколько протянет такая, как ты, против Тэхуна? Мы тут с парнями ставки делаем. Присоединишься? Ёсико сжала учебники в руках так,будто они были её единственным щитом в этом безумном мире. Вечный провокатор Широ явно наслаждался её дискомфортом: его глаза сверкали с кошачьим азартом, словно Ёсико была особо упрямой мышью. — Ой, да ладно тебе, — она фыркнула, стараясь звучать уверенно. — Ты же знаешь, что ставки — это грех. Особенно когда ставка — моя академическая карьера. Но Широ только рассмеялся, заваливаясь на стул. Ёсико сдавленно выдохнула, молясь о терпении, и заняла свободное место за партой. Учебники в обложках и яркие пятна тетрадей распластались на светлой поверхности потёртого стола. — Ну, тогда просто предупреждаю. — как бы невзначай начал Широ, его рука скользнула вперёд и подцепила фиолетовую ручку из её пенала. Он поднял её в полосу солнечного света, рассматривая, как фиолетовый корпус переливается, становясь то глубоким синим, то бледно-розовым. — Тэхун сегодня в особенно игривом настроении. Говорят, он уже придумал, как сделать твою жизнь… интереснее. — А мне всё равно, что придумал этот индюк! — прорычала она, выхватывая ручку из его пальцев и возвращая обратно в недра пенала. — У меня язык длиннее, чем его список грехов. Широ звонко расхохотался, запрокинув голову назад, обнажая шею с тонкой белой кожей и россыпью мелких шрамов — следов бурного детства. — О-о-о, кролик показал зубки! Ну что ж, удачи тебе. Только помни: когда будешь выть от отчаяния в три часа ночи... — он наклонился ближе, и его голос стал похож на шипящий шёпот. — ...я ставлю на две недели. Ёсико медленно провела взглядом по аудитории,где уже поднялся шум — смешки, перешёптывания, взгляды, брошенные в её сторону. Как же предсказуемо. Слабые всегда вели себя одинаково: стоило одному зашевелиться, как остальные тут же подхватывали, будто стая перепуганных воробьёв. Им так хотелось почувствовать себя частью чего-то большего, даже если это «большее» — всего лишь травля одной невысокой девчонки. Не понимали, что их «власть» — всего лишь отражение чужой силы. Без Тэхуна за спиной они бы и пикнуть не смели. — Ставь... — спокойно сказала она, невозмутимо дёргая за колпачок маркера, тот с щелчком поддался, обнажая зелёный кончик. — Только не плачь, когда продуешь... Опять. —Может, хватит вспоминать тот случай в средней школе, а? — притворно надулся Широ. — Хотя знаешь, это того стоило. Твои щёки были такими красными и горячими, уверен, на них можно было жарить окопэ... — Ты довёл меня до истерики и думал о рисе?! — взревела она и с размаху влепила ему тетрадкой по плечу. — Ой-ой-ой! — игриво застонал он, вскидывая руки, как бы сдаваясь, но сделал это слишком нелепо, словно ребёнок, пытающийся дотянуться до верхней полки. Тонкие губы Широ изогнулись в ухмылке. — Я же не виноват, что ты так аппетитно злишься... — Ну всё! — она нанесла ему серию агрессивных ударов по груди и плечу, не жалея страниц и обложку. — Тихо, кролик... — расхохотался он, когда Ёсико с звонким шлепком влепила ему очередной раз. — Копи силы для битвы с боссом, не трать их на низкоуровневого эльфа, хоть... И очень симпатичного. — Не льсти себе, — выдохнула она, приглаживая помявшийся уголок тетради. — Ты скорее орк или... э-э... — она замялась, пытаясь вспомнить похожих существ. — Гоблин? — подсказал Широ, склонив голову набок, наблюдая, как шестерёнки в её голове с трудом проворачиваются, пытаясь выдавить колкость. — Нет, у них хотя бы носы прикольные, а у тебя... — она отмахнулась, снова погружаясь в раздумья. — Тролль? — Ну нет же! — буркнула Ёсико. — Тролли сильные... И высокие... А ты только метр семьдесят... — Вообще-то метр семьдесят пять! — Широ выпрямился, вытягивая шею. — Ты вообще сто шестьдесят! Ёсико снова подняла помятое бумажное оружие,и Широ быстро перехватил её руку. — Сто шестьдесят два, — поправился он. — или даже два с половиной... — Ты... невыносим, — выдохнула она, возвращая тетрадь обратно на парту. — Спасибо, — Широ тряхнул головой, укладывая выбившиеся пшеничные пряди. Ёсико вымученно простонала и опустила лоб на парту, пока он приглаживал волосы после её нападения. — Да ладно, не дуйся... Услышав знакомое шуршание упаковки,она быстро оторвала голову. — Не смей капать жиром! — взвизгнула Ёсико, руками пытаясь прикрыть её половину стола. Широ громко причмокнул, отправив картофельную палочку в рот, и нарочито медленно облизал пальцы. — Это стратегический запас углеводов, чтобы пережить лекцию Такахаси, — выдохнул он, снова нырнув рукой в пакет. — Просто попробуй делать домашнее задание хоть иногда и тебе не придётся так усиленно выживать! — раздражённо произнесла она, брезгливо смахнув крошки рукавом. — У меня нос от домашки чешется и зуд в... — Не продолжай! — прервала его Ёсико и махнула рукой, словно пытаясь разогнать слова в воздухе. Профессор Хиро Такахаси возник в дверном проёме бесшумно, словно перед ним расступилась сама материя — включая пластмассовую поверхность двери, не издавшей ни щелчка. Его появление было не столько входом, сколько постепенным проявлением, как изображение на старой фотографии — сначала мутноватые очертания в матовом окне, затем вполне четкий силуэт когда дверь распахнулась. Седые пряди, зачесанные назад с отчаянной решимостью, казалось, все еще колебались в невидимом потоке витавших мыслей, а его шаркающая походка рассказывала целую сагу — не только о грузе прожитых лет, но и о тяжести прочитанных книг, невысказанных мыслей и тысяч студенческих конспектов, которые ему еще только предстояло проверить. Он отставил в сторону потертый кожаный портфель и медленно провел ладонью по лицу, смахивая невидимую усталость. В аудитории воцарилась та напряженная тишина, которая бывает лишь в двух случаях: перед объявлением приговора или перед началом лекции по японской литературе эпохи Хэйан. Именно в этой звенящей паузе и прозвучал вздох Широ. Этот звук невозможно было спутать ни с чем — он был настолько громким, театральным и полным трагикомического отчаяния, что, казалось, звук стек с его подбородка, прямо на его тетрадь с синими пятнами корявых каракуль на полях. Вздох начался как низкий, глубокий стон уставшего от жизни императора, провалился на секунду в фальцет, словно душа на миг вылетела из тела, и завершился шипящим выдохом, похожим на свист выпускаемого из воздушного шарика гелия. В этом вздохе было всё: предчувствие неминуемой скуки, прощание с последними минутами свободы и безмолвный упрек в адрес вселенной, пославшей ему это испытание в виде двухчасовой лекции. Он медленно сполз по стулу, превратившись из дерзкого провокатора в бесформенную массу страданий, и безнадежно уронил голову на парту, словно только что получил известие о закрытии всех закусочных в городе. Профессор Такахаси медленно скользнул по аудитории взглядом, словно глядя сквозь века. Он не читал лекцию — он разворачивал перед ними древний свиток, сотканный из запаха туши, шёпота ив и шелеста шёлковых одежд. — Хэйан… — его голос зазвучал как низкий перебор кото. — Эпоха, когда главными добродетелями считались не мужество или сила, а умение отличить фиолетовый от тёмно-лилового и написать стих о увядании пиона в сезон дождей так, чтобы дамы хватались за сердце. Профессор сделал паузу, дав словам повиснуть в воздухе, густом от дремоты студентов и пыли. — Представьте общество, — продолжил наконец Хиро, и его руки будто лепили это самое общество из воздуха. Крючковатые пальцы Такахаси водили узоры, как дирижёрские палочки, иногда задерживаясь, после очередного крючковатого круга, и неумолимо опускались, чтобы снова взмыть вверх. — где мужчина мог сделать блестящую карьеру, просто подобрав идеальное сочетание цветов для своего придворного костюма. Где любовное послание, доставленное не вовремя или на неподходящей бумаге, могло разрушить репутацию быстрее, чем обвинение в измене. Это был мир, запертый в изящной клетке из условностей, где каждый жест, каждый оттенок, каждый аромат, источаемый тлеющей в бронзовой курильнице смесью, был буквой в огромном романе о жизни. Ёсико застыла с ручкой в сантиметре от листа. Она не писала — транслировала, стараясь запечатлеть каждую метафору, каждый изгиб его мысли. — Они обожали всё мимолётное, — профессор закрыл глаза, словно вглядываясь в туман прошлого. — Всё, что несло на себе печать «моно-но аварэ» — печальное очарования вещей. Испещрённая бусинами росы паутина, туман, скрывающий луну, одинокий лепесток, упавший на затёртый пол веранды… Для них это было не грустно. Это было… прекрасно. Потому что миг красоты, пойманный и воспетый, становился вечным. Широ, который к тому моменту уже изобразил на полях тетради сражающихся с самураями покемонов, тихо прошипел в сторону Ёсико: — Кролик, ты уверена, что это не описание к парфюму? «Аромат одинокого лепестка с нотками утренней тоски». Ёсико, не отрываясь от конспекта, ткнула его в бок локтем, заставив подавиться сдержанным смешком. — А женщины… — Такахаси внезапно повысил голос, заставляя Широ вздрогнуть. — Женщины были настоящими властительницами того мира из-за ширм. Пока мужчины позировали и цитировали китайских поэтов, они создавали величайшие романы. «Повесть о Гэндзи» госпожи Мурасаки — это не просто история о блистательном принце. Это энциклопедия жизни, написанная из комнаты, которую её создательница покидала нечасто. Она описала мир, который почти не видела, с такой точностью, что учёные до сих пор по её тексту реконструируют узоры на кимоно. Он прошелся перед кафедрой, его тень скользила по карте древней столицы на стене. — Их литература — это разговор шёпотом сквозь бамбуковые занавеси. Это дневники, где описание лунной ночи могло занимать десять страниц, а рождение наследника — одну строчку. Это искусство намёка. Прервать песню соловья считалось дурным тоном, а недоговорить в любовном письме — верхом изысканности. Мужчина мог годами ухаживать за дамой, видя лишь край её рукава, выглядывающий из-за ширмы. И по оттенку этого рукава, и по аромату духов, который он источал, он судил о состоянии её души. Широ снова наклонился к Ёсико, на этот раз с искренним, хотя и саркастическим, интересом: — Погоди, то есть самый большой крутой пацан в Киото был тот, у кого был самый крутой… запах? — И самый красивый почерк, — не глядя на него, прошептала в ответ Ёсико. — И ты бы провалился уже на этих двух этапах. —Я? Да я бы взорвал их тусовку! У меня почерк как у врача, а от моих носков дамы в обморок падали бы без всяких стихов, — фыркнул он. — Я про это и говорю, натто. — усмехнулась Ёсико, не отрываясь от конспекта. Закорючки букв, сливались в слова, оставляя на белой бумаге завитки предложений. — И вот парадокс, — заключил профессор, возвращаясь к кафедре и собирая свои записи. — Эта цивилизация, столь удалённая от нас, столь хрупкая и декоративная, породила тексты, которые пережили войны, катастрофы и самих императоров. Потому что они говорили о главном — о человеческом сердце. А оно с тех пор почти не изменилось. Оно так же восхищается красотой, так же тоскует по ушедшему и так же мучается от неразделённой любви. Просто сейчас мы пишем об этом в сторис, а не на веере... Ну, тогда перейдем к домашнему заданию. В аудитории послышался шум одежды и шорох канцелярии. — Тема свободная, но ваши мысли — нет, — произнёс он. — Выбирайте то, что заставляет ваше сердце биться чаще. Или, на худой конец, то, что не усыпит меня при проверке. Глаза Ёсико загорелись таким восторгом, словно профессор только что объявил бесплатную раздачу котят и шоколада в столовой. Она записывала каждое его слово с фанатичной точностью, даже когда Такахаси отвлекался на философские отступления про «бренность бытия» и «субъективность восприятия». — "Выбирайте то, что заставляет сердце биться чаще", — повторила она шёпотом, подчёркивая фразу трижды, так что буквы расплылись под напором цветного маркера. Потом задумалась…Что, если её сердце билось чаще только при виде десертного меню в кафе? Или, когда она случайно натыкалась на Тэхуна... черт, ее сердце скакало как бешеное. — Нет, это не годится для статьи. — буркнула она. — И помните… Лучшие экземпляры попадут в недельный выпуск студенческой газеты. Профессор кивнул заканчивая лекцию, а Широ задумчиво потер подбородок.Как только профессор закончил речь, Ёсико подскочила со стула, в одно движение сгребла все свои вещи в рюкзак, не обращая внимания, что ручки и блокнот полетели в разные стороны. Ей нужно было сейчас же оказаться в библиотеке — ее личном додзё спокойствия, где среди старых книг и запаха бумаги она могла наконец привести мысли в порядок. — Ладно, — догнал ее голос Широ, когда Ёсико уже повернулась чтобы уйти. — Про запахи — это было сильно. Может, и правда, стоит сменить гель для душа на что-нибудь с нотками… э-э… «печали опавшей сакуры»? — Можешь начать с обычного мыла. — парировала она уже выбегая в коридор. Высокие стеллажи, наполненные разносортной литературой, стояли стражами, скрывая стол, за которым любила сидела Ёсико, от посторонних глаз. Мягкое ковровое покрытие цвета болотной трясины глубокого леса пожирало каждый звук входивших сюда студентов. Воздух здесь густой, пропитанный затхлостью старых книг словно само время осело здесь, смешиваясь с комочками пыли. Ёсико плюхнулась на любимое место в углу втискиваясь между полками и окном, прикрытым жалюзи. Место, куда не долетели суета улицы и натиск ожиданий университета. Она достала ручку с надписью: "Думай, иногда это полезно" и вывела заголовок на белом листе. "Статья". И замерла. О чем писать? Сознание, обычно выплевывающее одну идею за другой, застыло в немом ожидании музы. «Статья на свободную тему» — звучало так просто. Она уже перебрала всё: от влияния соевого соуса на экономику Японии до философского анализа аниме-персонажей в поисках смысла жизни. Но каждый вариант казался то слишком скучным, то слишком странным, а профессор явно не оценил бы заголовок вроде "Почему коты — истинные правители этого мира". Вдруг за её спиной раздался низкий смешок — тот самый, который Ёсико слышала в коридоре. Она резко обернулась и наткнулась на Тэхуна, который, судя по довольному выражению лица, наблюдал за её мучениями уже довольно давно. Его фигура казалась слишком большой для этого места, слишком живой среди окаменевших знаний, вписанных в тонкие листы бумаги. Широкие плечи почти касались полок по обе стороны, а длинные ноги, обтянутые чёрными джинсами, стояли так, будто вросли в пол. Она сглотнула, глядя как тень от его тела вытянулась, накрывая Ёсико с головой. Даже его дыхание — медленное, глубокое — нарушало тишину громче, чем должно было. — Ну что, гений слова, уже придумала, как потрясти академический мир? — его голос звучал издевательски сладко, а уголки губ дёргались в попытке сдержать ухмылку. — А тебе-то какое дело? — Ёсико надула щёки. — Или ты тут тоже статью пишешь? "Как ломать кости, но не ломаться под грузом знаний"? Тэхун навалился на стеллаж, отчего тот скрипнул под под напором его веса. Ёсико крепче сжала ручку и его ухмылка стала ещё шире, когда он заметил это нервное движение. Тишина в библиотеке сгустилась — кучка первокурсников быстро растворились в коридоре увидев приближение Тэхуна. Даже пылинки, кружащие в жёлтом свете ламп, казалось замерли не желая, его тревожить. — Как ломать кости, — повторил он, растягивая слова. — Мило. Но если хочешь настоящую провокационную тему, почему бы не написать про то, как мелкие шипящие создания умудряются выживать среди хищников? Ёсико резко вскинула голову, её глаза сверкнули раздражением. — О, значит, ты считаешь себя хищником? — она язвительно щёлкнула ручкой, словно бы собираясь делать заметку в ее блокноте. — Как трогательно. Надо бы добавить главу про переоценку собственной значимости у определённых высокомерных приматов. Тэхун медленно приподнял бровь, его тёмные глаза сверкнули с удовлетворением, а губы растянулись в той самой ухмылке, от которой у нее скрутило живот. — Ну что ж, раз уж ты такая умница... — его голос стал тише, но от этого только опаснее. Тэхун сделал шаг вперед, затем ещё один . Звук его шагов затух в мягком ковре. Затем, оказавшись рядом, наклонился так близко, что Ёсико почувствовала лёгкий запах ментоловой жвачки и чего-то тёплого, древесного. — ...то, наверное, тебе не составит труда написать это и выдержать до конца месяца? — он сделал долгую паузу, заставляя тишину повиснуть дольше чем нужно. — Или язычок — твоё единственное оружие? Ёсико резко вдохнула, чувствуя, как от этой фразы у неё загораются щёки. Она надулась и свела брови, но от этого выглядела, как рассерженный котёнок. — Может, просто признаешь, что не потянешь даже такое задание, и сдашься? — Тэхун перебил её, его голос звучал почти ласково, но в глазах читался чистый вызов. — Обещаю, как следует отпраздновать твоё отчисление. Он даже подмигнул, чёрт возьми! Ёсико сжала кулаки, чувствуя, как в груди закипает что-то горячее — смесь злости и азарта. — Ох, не переживай, — её голос дрожал от возмущения. — Я не только напишу эту статью, но и заставлю тебя лично прочитать её вслух. С выражением. При всех! Тэхун рассмеялся — громко, вызывающе, заставив пару студентов за соседним столом вздрогнуть.. — Ну что ж, — он отступил на шаг, разводя руками. — Тогда я с нетерпением жду твоего триумфа... или катастрофы. В любом случае, будет весело. И, повернувшись, он ушёл, оставив за собой шлейф её бурлящих эмоций и странного желания доказать ему, что он ошибается. Ёсико развернулась к столу и с силой ткнула ручкой в чистый лист, оставив на нём маленькую чернильную кляксу. — Ладно, Тэхун... Ты сам напросился! Через двадцать минут, когда на листе не появилось ничего, кроме карикатурных рожиц Тэхуна, Ёсико начала сгребать веши в рюкзак. — Он... сбил весь настрой! — бубнила она собирая тетради в стопку. — Да! в такой токсичной атмосфере невозможно творить! Ёсико кинула последнюю тетрадь в рюкзак и направилась к выходу. — Я ему такую статью напишу! — фыркнула раздражённо шагая так широко, словно вымешая злость на паркете. — Какую? — послышался насмешливый голос Широ. — Поделись идеей, а? А то у меня совсем туго. Он поравнялся с Ёсико без труда нагоняя ее шаг. Она дернула плечом, словно отгоняя назойливую мошку. — Ну же, поделись вдохновением, — не отставал Широ, перебирая пальцами по лямке её рюкзака, словно котёнок, пытающийся поймать солнечного зайчика. — У тебя же всегда полная голова... э-э-э... гениальных глупостей. Одолжи одну. — Отстань, Широ, — буркнула Ёсико, ускоряя шаг. Её мысли всё ещё метались, как пойманная в банку мушка, отталкиваясь от стенок собственного бессилия и ярости. — Я не в настроении для твоего списывания. — Это не списывание! Это... академическая синергия, понимаешь? — пафосно провозгласил он, грациозно перепрыгивая через валяющийся на полу портфель. — Я обогащаю твою идею своим... своим уникальным взглядом! Ну, чего ты упираешься? У тебя же глаз дёргается от... от гениальности, я вижу. Ёсико резко остановилась, и Широ едва не врезался в неё. Она повернулась к нему, и в её глазах плясали демоны сарказма и жажда мести всему миру. — Хочешь идею? — её голос прозвучал слишком громко в тишине коридора. — Держи. «Влияние агрессивного поведения городских голубей на формирование архитектурных стилей барокко в сознании отдельно взятого студента-недоучки». Вот. Можешь брать...Бери, плагиатор. Она снова зашагала прочь, оставив Широ на мгновение в ступоре. Его мозг, обычно напоминавший веселый балаган, вдруг затих, услышав зов академии. Он замер посреди коридора, его лицо приняло выражение напряжённого мыслителя, впервые в жизни столкнувшегося с глубиной мысли. — Стой! —окликнул, догоняя её. — Ёсико, это же... черт возьми, это же гениально! — Что? — крякнула она, резко обернувшись. — Голуби! Барокко! — его глаза загорелись неподдельным восторгом. Он схватил её за плечи. — Это же метафора! Нет, аллегория! Голуби — это давящие обстоятельства, понимаешь? А их... их агрессия — это социум! А барокко — это извилины мозга, пытающиеся выжить в этом хаосе! Это блестяще! Ёсико смотрела на него, медленно открывая рот. Она ожидала смеха, очередной насмешки, но не этого — не искреннего, почти благоговейного трепета. — Широ, я это просто выдумала. С потолка. Прямо сейчас. — Именно! — воскликнул он, лёгкого встряхнув ее. — Гениальные идеи всегда приходят с потолка! Как голуби! Понимаешь? Это даже не метафора, это... это научный факт! Не занимай эту идею, она моя! — Подожди, ты серьёзно? — выдохнула Ёсико недоуменно. — Ты хочешь написать статью о голубях и барокко? — Не «о», — поправил он, выпуская её, достав из кармана смятый листок. — Я хочу её освоить. Раскрыть её экзистенциальную глубину! Профессор Такахаси обожает всю эту... возвышенную чушь. Он расплачется от гениальности и печали! — Широ уже что-то каракулил на клочке бумаги, прижав его к стене. — Так... «Введение. Ежедневно студент сталкивается с тысячью голубей... нет, с легионом...». Ёсико наблюдала, как он, высунув кончик языка от усердия, выводил нечто совершенно невообразимое. — ...и их помёт, падающий с небес, — бормотал он, — есть не что иное, как первичный хаос, из которого рождается сложная архитектура мысли... О, да я гений! Спасибо, Ёсико! — Не за что, — медленно выдохнула она, чувствуя, как по её лицу расползается улыбка. Мысль о том, что профессор Такахаси будет читать трактат о голубях и барокко, написанный Широ, внезапно сделала её день намного ярче. — Только... обещай, что не будешь указывать меня, как идейного вдохновителя. — Ничего не могу обещать! — Широ торжественно прижал руку к груди, чуть не проткнув себя собственной ручкой. — Это будет мой шедевр! Мой «Гэндзи»! Гэндзи-моногатари... с голубями! Он умчался в сторону библиотеки, уже полностью поглощённый своим бредом. — Черт, идиот... — выдохнула Ёсико. Мягкие лучи закатного солнца облизывали кирпичные стены университета. Коридоры здесь, в первые недели сентября, напоминали оживленный, взбудораженный муравейник. Сновавшие туда-сюда студенты сталкивались плечами, собирались в некрупные стайки и смеялись слишком громко, словно пытаясь заглушить робость в преддверии нового учебного года. Солнце ещё по-летнему щедро заливало полосы света через высокие окна, но в тени уже чувствовался лёгкий осенний холодок. Ёсико шла по этим коридорам, и взгляды цеплялись за неё, подобно колючкам — Бедняжка… — бросила шепотом девушка за её спиной. — Сама виновата, связалась с Тэхуном… — фыркнула другая, проходя мимо с подругой под руку. Небо ворочалось совсем низко. Тяжелое, с свинцово-серым налётом и рваными прорехами, где еще цеплялся за день блеклый оранжевый свет. Облака, словно размазанные чьей-то небрежной кистью, медленно ползли к горизонту, окрашиваясь на западе в грязно-лиловые тона. Где-то высоко, уже в потемневшей вышине, мерцала первая одинокая звезда — холодная, равнодушная точка в наступающей темноте. Ёсико брела по пустынной аллее, волоча ноги. Ее кеды шуршали по опавшим листьям — еще зеленым, но уже с желтеющими, словно подгоревшими по краям. Каждый шаг отдавался глухой болью в висках. Сегодня было слишком много всего: шепоток за спиной, едкие комментарии в соцсетях, профессор, придиравшийся к каждой запятой.... И он. Всегда он. Она машинально потрогала рукой шею — там, под воротником свитера, все еще горело от стыда после их стычки. В этот момент дверь главного корпуса с коротким скрипом отворилась, выпуская на ступени высокую, знакомую тень. Шаг Ёсико замер. На пороге стоял Тэхун. Без рюкзака, без привычной ухмылки, заломившей уголки губ. Сейчас он смотрел на неё иначе — не взглядом задиры, загоняющего жертву в угол библиотеки, и не прищуром драчуна, готовящего удар в пыльном коридоре. В его позе читалась странная отрешённость, а в глазах, обычно сверкавших насмешкой или злостью, плескалась усталая покорность. Он стоял неподвижно, и этот внезапный контраст был пугающе неестественным. — Чего уставилась? — его голос прозвучал глухо, без привычных язвительных нот. — Или ждёшь продолжения? Ёсико вздрогнула от звука его голоса и засеменила прочь. Старенький холодильник белым пятном осел в углу кухни женского крыла общежития. Этим вечером он ворчал особенно громко, наблюдая как Ёсико заливала холодный рис зелёным чаем. Она, навалившись на его холодный бок, уставилась в миску, наблюдая, как крупинки риса вспархивают белыми пятнышками в мутном бульоне и тут же оседают на самое дно, не задерживаясь на поверхности. Сладковатый, крахмальный аромат вился над пиалой и Ёсико, невольно наклонилась чуть ниже, втягивая ноздрями терпкость чая и пряность пары ломтиков имбиря, дрейфующих в рисовых облаках. Еще раз взболтав ложкой отядзукэ, она обхватила тяван ладонями, чувствуя как сквозь плотные стенки просачивается тепло, и направилась в ее комнату. Солнце лениво растягивало последние лучи, окрашивая белые стены персиковыми мазками. Ёсико взгромоздилась на стул, спиной примяв свитер, перекинутый через спинку, и осторожно поставила миску среди ее хаоса — переливов ручек, гор учебников и рек тетрадей. Привычным движением она вытащила из пенала ручку — розовую с круглым, массивными колпачком в виде головы кота — и принялась дополнять записи в ее блокноте: "Имя: Сон Тэхун. Вид: индюк обыкновенный. Рост: Шкаф. Опасность:... Пока на троечку. Вид атак: обезьяна в зоопарке (вроде рычит, но издалека)." Ёсико с наслаждением вывела последнюю фразу, с лёгким щелчком закрыла блокнот и откинулась на спинку стула. Воздух в комнате казался гуще, наполненный запахом остывающего отядзукэ и тихим удовлетворением от маленькой мести.