Мой личный кошмар

Свет, мелькавший в проплешинах между пожелтевшими кронами, ярким пятном стекал с подоконника на потертый паркет. В воздухе витала пыль — белёсые, мелкие мошки кружили, то оседая, то снова взмывая вверх под напором неугомонного ветра, смешиваясь с запахом старых книг, чернил и горьковатого кофе из автомата, что назойливо гудел в конце коридора, словно остерегая каждого, кто проходил мимо. Студенты, заслышав глухие удары, поспешно ретировались — кто в аудитории, кто за угол, притворяясь внезапно увлеченными экранами телефонов. Все знали: когда Сон Тэхун берется за дело, лучше не вставать у него на пути. Она метнулась не успев подумать. Просто кинулась вперед, дрожа от ярости и адреналина. — Тебе что… по осени крышу сорвало? — выпалила Ёсико, запрокинув голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Тёмные глаза, цвета тягучего, горячего шоколада медленно опустились на неё, будто рассматривая мелкого, но очень назойливого зверька. Ёсико видела как взгляд Тэхуна скользнул по ее носу, густо усыпанному веснушками, по линии губ упрямо сжатых в тонкую линию, по розовеющим щекам и только затем он, наконец, вцепился глазами в её. — Убирайся, — пророкотал его голос. Но Ёсико не убралась. Вместо этого её тонкие пальцы вцепились в кожу его черной куртки, будто она могла удержать его. Тэхун вдохнул, шумно и глубоко словно пытаясь вобрать в себя витавший в коридоре страх и медленно наклонился, обжигая ее разгоряченную щеку дыханием. — Ты пониаешь с кем говоришь? — его голос раздался прямо над ухом. — Да! — она угрожающе сдвинула брови, принимая образ разъеренного воробья. — С переросшим детсадовцем, который думает, что кулаки решают всё! Ее слова эхом прокатились по коридору, оседая в самых дальних углах. Спешившие в укрытия студенты замерли, позволяя тишине после ее слов висеть дольше. Ёсико шумно сглотнула под напором его взгляда. — Ты хоть знаешь, кто я? — хмыкнул Тэхун. — Знаю. Идиот. Он рассмеялся, тихо и хрипло, словно давно не практиковался в этом и Ёсико невольно вздрогнула. — Занятная… — протянул он и выпрямился, сбрасывая хватку ее пальцев с куртки. — Как тебя зовут, чертёнок? Тэхун отточенным движением откинул челку со лба. Пряди, цвета медвежьей шерсти колыхнулись, открывая вид на густые брови. — Ёсико. И запомни — если будешь драться, я буду орать. Громко. — Угрожаешь? — уголок его рта дрогнул. — Нет. Обещаю. Она подбоченилась и мотнула головой, копируя его. Движение получилось слишком неловким — ее кудрявая прядь зацепилась за кончик носа. Ёсико быстро смахнула ее ладонью. За спиной закряхтел паренек и она мельком обернулась на него через плечо. Кровь. Нос разбит, губа рассечена, бровь распухла. — Уходи. — процедила она сквозь зубы. Взгляд Тэхуна еще раз скользнул по ней, по сведенным в гримасе устрашения бровям, по горящим щекам и по сжатым пальцам в кулак. — Ты серьёзно? — теперь в его голосе зазвучала искорка интереса, скрытая под толстым слоем из раздражения и недоумения. — Абсолютно. — И что ты сделаешь, если я откажусь? — Закричу. — буркнула Ёсико. — И? — И… скажу, что ты приставал ко мне. Грудной смех, громкий, как раскат грома прямо над головой, вырвался из его глотки и Ёсико сжала кулаки крепче, заставив себя не остаться на месте. Звук стих, когда Тэхун провел рукой по лицу, смахивая мелкие морщинки возле глаз. — Чёрт… Ты хоть понимаешь, на что подписалась? — голос снова стал низким и глухим, словно он и не смеялся вовсе. — Нет. — сдавленно выдохнула она, но голос на удивление не дрогнул. — Но мне плевать. Тэхун наклонился, уперев ладони в колени, заглядывая в зелень ее глаз. — Ёсико, да? — Да. — Запомни меня. Он выпрямился и шагнул прочь, скрываясь за поворотом ведущим в восточное крыло. Тишина, осевшая в коридоре после Сон Тэхуна, была осязаемой, плотной субстанцией, наполненной замершей в медовых лучах пылью и отзвуком отгремевшей бури. Ёсико сжала ремень рюкзака так, что свело пальцы, пытаюсь усмирить грохочущее в ушах сердце. Ветер рванул внутрь, заставляя частички в воздухе взмыть вверх и она, вздрогнув от касания прохлады к раскаленным щекам, наконец перевела взгляд вниз. Парень съежился, в попытке слиться с шершавой поверхностью штукатурки. Она шумно выдохнула и сделала осторожный шаг навстречу. Её кеды беззвучно коснулись паркета, испещренного мелкими рубинами темных пятен. — Держись. — Ёсико медленно опустилась на колени перед ним. Её голос прозвучал тихо, но твёрдо, что заставляя парня опустить защищавший лицо локоть. Его глаза, широкие от боли и немого вопроса, наконец поднялись, встречаясь с ее взглядом, но она не ждала разрешения. Пальцы, тонкие и удивительно ловкие сейчас — когда надо было действовать — расстегнули рюкзак. Оттуда, из хаоса розоватых конспектов, нелепых ручек с мордочками животных на колпачках и бессчетных стикеров с сердечками, она извлекла пачку влажных салфеток в яркой упаковке, пахнущих свежестью и бутылочку с водой. — Голову назад, — скомандовала она, и её пальцы, мягкие и уверенные, коснулись его подбородка, поправляя положение головы. Парень вздрогнул, но не сопротивлялся, следуя ее указаниям. Ёсико принялась за работу, и это было похоже на странный, молчаливый ритуал. Она смочила салфетку, пара капель воды упала на испачканную кровью кожу, смывая алые подтеки, обнажая синеватые следы будущих синяков. — Вот, прижми, — её пальцы свернули чистый лоскуток салфетки в аккуратный тампон и поднесли к его носу. Взгляд скользнул на распухшую губу, на ссадину у брови. — Сейчас. Из кармана она достала пластырь с крошечными розовыми кроликами. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки Ёсико осторожно прилепила его на самую глубокую ссадину между бровью и левым глазом. — Как новенький. — тихо сказала она, замечая набухающий синяк на переносице. — Можешь встать? Ёсико предложила руку, и парень, после мгновения колебания, оперся на её ладонь. Коридор, застывший в немом ожидании, взорвался движением. Из-за поворота, за которым скрылся Тэхун, появилась девушка. Высокая, поджарая, с коротко стриженными розовыми волосами и серьгой-кольцом в брови. Её взгляд быстрый мгновенно оценил обстановку: окровавленного парня, склонившуюся над ним Ёсико, тишину, густую, как ошируко. Она не бежала — двигалась стремительно и бесшумно, её кеды даже не скрипели. Присев на корточки напротив Ёсико, она без лишних слов аккуратно отстранила её руку. — Дай-ка я, — её голос был низким и собранным, без тени паники. — У меня опыта больше… Ёсико отпрянула, освободив пространство. Девушка одним движением провела пальцами по переносице парня, оценивая повреждение опытным, почти профессиональным взглядом. — Сломан, — констатировала она сухо. — Ёнги, ты идиот. Сколько раз можно на одни и те же грабли наступать? — её тон был жёстким, но в нём сквозила привычная, давняя забота. Парень что-то невнятно пробормотал, и девушка, легко взвалив его руку себе на плечи, помогла ему подняться. Поддержав парня, она бросила короткий взгляд на Ёсико — быстрый, пронзительный, оценивающий. — Спасибо, — бросила она через плечо уже отходя. И это прозвучало не как благодарность, как факт. Кеды девушки зашуршали по полу, унося за угол Ёнги, и его сломанное достоинство. А Ёсико осталась. Одна. Внезапно опустевший коридор тут же вздохнул десятком шепотков и сотней глаз. Из-за углов вышли те, кто прятался. Они не приближались, не пытались контактировать, но взгляды цепких глаз вцепились в нее и в них не светились ни благодарность, ни восхищение, только голое, неприкрытое оцепенение, животное любопытство и страх — не столько за неё, сколько перед тем, что она натворила. Ёсико стояла с окровавленной салфеткой в руке, под прицелом этих глаз. Воздух, еще мгновение назад вспыхнувший железом и дикостью, теперь налился тихим, звенящим гулом. Они видели всё. Видели, как первокурсница, чьё имя никто не знал пять минут назад, остановила Сон Тэхуна. Не просьбой, не мольбой, а вызовом. Глупым, самоубийственным, отчаянным. И теперь они смотрели на неё, как на призрака, как на ту, кто пересёк черту и остался стоять на самом краю, не зная, что ждёт по ту сторону. Никто не улыбался. Никто не подходил. Все просто смотрели, затаив дыхание, ожидая, что будет дальше. Ожидая, что она сделает теперь, когда буря ненадолго отступила, оставив её одну в центре образовавшегося вакуума. А Ёсико медленно поднялась, чувствуя, как под этими взглядами дрожь в руках наконец-то стихает, сменяясь странным, леденящим спокойствием. Она посмотрела на пятно на полу, затем на дверь, в которую ушёл Тэхун, и наконец — прямо. На лекции, в коридоре, в столовой — везде к Ёсико прилипали надоедливые шопотки, они вились за ней тенью, цеплялись к подолу юбки, просачивались сквозь шум толпы. «Это та самая…», «С Тэхуном связалась…», «Долго не протянет…». Везде на неё косились с грязным любопытством, словно она — редкий, диковинный зверёк в зоопарке. Ёсико устало потерла шею, словно пытаясь стереть это наваждение, и подняла глаза на расписание. Первый курс. Журналистика. Социология. Отлично. Ещё пара часов — и можно будет нырнуть в относительную безопасность общежития. А пока… Пока приходилось терпеть. Она сжала книги покрепче, прижимая их к груди как щит, и шагнула вперёд, сквозь строй перешёптывающихся студентов. — Что, не видели, как люди учатся? — бросила она через плечо, и голоса на секунду смолкли. Но лишь на секунду. Тень Сон Тэхуна была намного длиннее, чем она думала. Она змеилась в коридорах, таилась в аудиториях, роилась в столовой. И как только Ёсико скрылась за поворотом, шёпот вспыхнул с новой силой — будто огонь раздутый потоком ветра. «Она вообще понимает, с кем связалась?» «Говорят, в прошлом семестре он…» «Тише, она ещё может услышать!» Ёсико стиснула зубы. Кто же он такой, этот Сон Тэхун? Она не хотела о нём думать, но университет, казалось, дышал его именем — то ли молитвой, то ли проклятием. За окнами солнце медленно перекатывалось за горизонт, заливая город насыщенным багровым светом. Цвет надвигающейся бури. Вечер уже копошился в углах университета: прятал швабру в углу аудитории, чей-то забытый рюкзак под партой, погружая всё вокруг в лёгкую дымку мрака. Она шагнула навстречу улице, когда солнце уже почти скрылось за зданиями. Ветер трепал листья на асфальте, вгонял в рябь поверхность тонких луж. Холодно. Ёсико поправила юбку на бёдрах и шагнула прочь, крепче сжав ремень сумки. Вдруг её взгляд поймал отражение в луже — высокую фигуру в тени арки. Сердце ёкнуло. Она резко обернулась, но там никого не было. Только ветер шелестел страницами забытого кем-то конспекта, разбросанными по асфальту. «Паранойя?» — усмехнулась она себе. Но шаги её участились. Из темноты аллеи донеслись приглушенные голоса и вспышка зажигалки. Ёсико замерла. В оранжевом свете пламени мелькнуло знакомое лицо — острые скулы, тяжёлый взгляд. «Беги» — прошептал ей внутренний голос. «Ни за что» — ответила себе Ёсико и, подняв подбородок, шагнула вперёд — навстречу ночи. Где-то вдали прогремел первый гром. Ёсико хлопнула дверью, запираясь от мира в коконе комнаты общежития. Ее встретили знакомый запах лаванды из маленькой баночки на прикроватной тумбочке, учебники в цветастых обложках вразнобой лежавших на полках и подушка-кот с одним глазом-пуговицей. Она скинула рюкзак на стул и плюхнулась в гору из мягкого одеяла и трех пуховых подушек. Перед глазами стояло его холодное лицо глядящее на нее сверху вниз, в ушах звенел его голос «Запомни меня». Чертов Сон Тэхун. Ёсико зажмурилась, тряхнув головой, и сильнее уткнулась, утопая в розовой наволочке. — Это просто плохой день. Просто плохой… — она резко вскочила, метнулась к кружкам, цветной вереницей стоявших на столе, схватила с толстым дном и массивной ручкой — подарок мамы. Кипяток ударил в листья, позволяя аромату ежевики и лесных ягод клубиться над кружкой. Ёсико втянула носом парок из кружки пытаясь затмить этим неопределенность, которую оставил после себя Тэхун. Кипяток обжигал пальцы, согревая после осенней прохлады цлицы. Солнце уже завалилось за горизонт окончательно, пряча небо в морочную тьму. Облака стотяли плотные, темной завесой загораживая мелкие звезды. Ёсико вдохнула еще раз. Чертов Сон Тэхун. Она взяла мелкий блокнот, который спокойно умещался в боковом кармане ее белого рюкзака и открыла на странице заметок для статей. Спустя мгновение рядом с аккуратно выведенной строчкой: «…как бы парадоксально это ни звучит, но любой день в итоге заканчивается. И самый хороший и самый плохой. Эта мысль одновременно бодрит, заставляя взглянуть на проблемы под другим углом, и заставляет радоваться так, чтобы не жалеть, когда день иссякнет.», теперь красоваль другая: «Вид: Индюк обыкновенный. Рост: шкаф. Опасность:.». Ёсико сглотнула, перед глазами вспыхнули его широкие плечи обтянутые кожанной куртной. «… Опасность:…». Она оставила прочерк в этом пункте. Чай теперь не обжигал, а лишь согревающе успокаивал. Разбухшие листья, окрасив воду в мутноватый, янтарный оттенок, осели на дно. Ёсико вздохнула и наконец сделала глоток. Ночью дождь стучал по окнам, отбивая незамысловатый ритм, будто пытался что-то выстучать — предупреждение, угрозу, а может, просто насмешку. А с утра, когда ветер наконец выгнал тучи, освободив место для сентябрьского солнца, Ёсико уже вышагивала в белых кедах по мутным лужам, усеянным рыжими листьями. Вчерашний день она решила заглушить — горечью чёрного кофе без сахара и приторно-яркими розовыми джинсами, штанины которых уже намокли и потемнели по краям. Нарочито нелепо. Нарочито вызывающе. Двор университета встретил её новыми взглядами — не только любопытными оценивающими, но и откровенно разглядывающими. Кто-то быстро отводил глаза, кто-то, наоборот, пристально разглядывал в ожидании синяков. Она шла, намеренно громко шлёпая по лужам, будто бросая вызов самой атмосфере — этой липкой тишине, что окутала коридоры. И только когда она повернула за угол, тень на стене двинулась за ней. — Розовые джинсы? — раздался за спиной низкий, чуть хрипловатый голос. — Смело. — А ты серый. Скучно, — парировала Ёсико, не сбавляя шага. Она сделала глоток еще слишком кофе и поморщилась. За спиной раздался короткий, хрипловатый смешок. Шаги приблизились — тяжёлые, размеренные. Теперь он шёл рядом не глядя на неё. — Ты вообще понимаешь, с кем играешь? — спросил Тэхун, доставая помятую, синюю пачку сигарет из кармана темно-пепельного худи. Она наконец остановилась, повернувшись к нему. — А ты? Пугаешь первокурсниц и ломаешь носы? — Ёсико ткнула пальцем в его сторону и его пальцы замерли на пачке. Глаза — тёмные, нечитаемые — медленно скользнули по ней. — Интересная ты, — произнёс Тэхун наконец, пряча сигареты обратно в карман. — Жаль. — Что «жаль»? — Что ты не продержишься и месяца. — лениво произнес он. Ёсико фыркнула. — Пари? Уголок его рта дёрнулся. Тэхун сделал шаг вперёд — слишком близко, так что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — А давай. На ужин. — Что? — вырвалось у Ёсико. — Ужин. — повторил он. — Когда люди едят… — Я знаю что это такое! — ее голос визгливо сорвался на тон выше. — Ну, вот. — отчеканил Тэхун. — Если через месяц ты всё ещё будешь тут — угощаю. Если нет… — он наклонился чуть ближе заглядывая тьмой глаз в ее. — …ты угощаешь меня. — Тебя чего… дома не кормят?! — буркнула Ёсико. — Ну так что? — произнес он, явно довольный реакцией. — Идет. — она с прищуром, медленно оглядела его с ног до головы, потом добавила с вызывающей ухмылкой. — Только учти, я люблю пиццу… с ананасами! Тэхун застыл, а его брови медленно поползли вверх. — …Ты монстр. — А ты трус, если боишься ананасов в пицце, — парировала она, скрестив руки на груди. В его глазах вспыхнул опасный огонёк — но не злости — азарта. — Ладно… — выдохнул он сквозь короткий смешок. — Но если проиграешь — заказываем пепперони. И ты смотришь, как я ем. — Если ты проиграешь — я ещё и капучино с кленовым сиропом требую. — Кофе — это святое. Ты перешла черту. — Ага, и что ты сделаешь? Он внезапно рассмеялся — грубо, искренне, неожиданно. — Чёрт… Ты хоть понимаешь, что теперь я должен тебя победить? Ёсико ухмыльнулась и, развернувшись, пошла прочь, нарочито размахивая стаканчиком кофе. — Удачи, серый. Тебе она понадобится. За её спиной раздался его голос: — Ёсико! Она обернулась. Тэхун стоял, засунув руки в карманы, с едва заметной улыбкой на обычно хмуром лице. — Ананасы — это преступление против гастрономии. — Попробуй арестуй, великан. — бросила она через плечо. В коридоре к ней опять налипло десяток оценивающих взглядов. Ёсико лишь задрала подбородок, вышагивая в своих розовых джинсах, словно это был вызов каждому лично. Каждому взгляду. Каждому шопотку. Каждой мысли о ней, как о его добыче. Столовая гудела — студенты роились с подносами с едой в поисках свободного столика, толкались у выдачи, пытаясь забрать исчезающий с полок пудинг. Ёсико лениво ковыряла пластиковой ложечкой в стаканчике, выскребая последние остатки шоколадной массы. Сладковато-приторный вкус растёкся по языку — единственное приятное ощущение за этот день. Она откинулась на спинку стула и пустой стаканчик грохнулся на поднос. «Вот и всё» — подумала она, наблюдая, как коричневая капля медленно сползает по стенке прозрачного пластика. Такая же липкая и ненужная, как все эти взгляды, что преследовали её с утра. Из динамиков донеслось дребезжание — объявление о дополнительной лекции по философии. Где-то засмеялись. Кто-то громко хлопнул дверью. Обычный университетский шум, в котором теперь слышались осторожные перешептывания и её имя. Ёсико резко встала, стул неприятно заскрипел по полу. «Месяц. Тридцать дней. Семьсот двадцать часов…» Ёсико, потянувшись за сумкой, случайно встретилась взглядом с группой старшекурсниц, которые тут же отвернулись, но было поздно — она уже поймала обрывки фразы: «…с Тэхуном… пари… долго не продержится…» Губы сами собой растянулись в улыбке. Пусть болтают. Пусть смотрят. Она нарочито медленно прошла мимо их стола, громко шлёпая кедами по линолеуму. «Пусть ждут. Это будет самый долгий месяц в их жизни.» Величественное здание университета лениво восседало средь потухающих желтизной листьев и хмурым небом с ворочающимися клочками облаков над головой. Дождь уже не капал, а ветер размазывал глянец луж по асфальту, гоняя ряды мелких птиц с ветки на ветку. Зияющие рты аудиторий пожирали стайки первокурсников, освобождая лабиринты коридоров. Ёсико, шаркая кедами, вышагивала по лестнице ведущей на третий этаж. Раньше, университет пах чем-то чистым. Свежими чернилами типографской краски учебников, терпкими листами новых тетрадей, горечью шоколада из автомата, теперь ее преследовали сырость подземных переходов, затхлость библиотек, словно книги впитывали не только мысли авторов, но и страх студентов, лихорадочно листавших их перед экзаменами. А ещё — что-то металлическое, резкое, как запах крови из разбитого носа того парня и флёр самого Тэхуна пахнущего кедром и холодом. Коридоры теперь казались слишком длинными. Слишком много слепых зон — ниш, поворотов, полуоткрытых дверей профессорских кабинетов. Иногда Ёсико казалось, что за ней наблюдают. Не всегда это был Тэхун. Иногда — просто сокурсники. Парни, чьи взгляды скользили по её ногам, задерживаясь на подоле юбки. Девушки, которые быстро отводили глаза, будто боялись, что её «проблема» заразна. Даже преподаватели иногда смотрели на неё слишком долго, будто пытались понять, почему эта хрупкая девчонка до сих пор не сломалась. Но хуже всего были те моменты, когда она чувствовала его присутствие, не видя. Волосы на затылке вставали дыбом. По спине пробегал холодок. Она резко оборачивалась — никого, только скрип двери в конце коридора. Аудитория 307. Тень от стайки птиц скользнула по неровной поверхности парты, щедро усыпанной шрамами от надписей и темными веснушками чернил. Солнце, наконец пробилось, сквозь вереницу посеревших облаков и лужей растеклось прямо на ее тетради. Ёсико с особым усердием обвела маркером тему лекции, стараясь не обращать внимание на его липкий взгляд. Преподаватель — профессор Ли — вещал у доски. Его голос был глухим и хриплым, словно звук доносился не из его рта, а из старенького радиоприемника на кафедре. Он говорил о Ницше, о воле к власти, но его слова терялись в шуме старого, захлебывающегося кондиционера. Ёсико сидела во втором ряду, не шевелясь. Ее пальцы сжимали ручку слишком крепко — пластик трещал. Конспект перед ней идеален — ровные строчки, подчеркнутые розовым маркером, поля, отмеренные по линейке. Но сегодня эта приятная рутина ее не спасала. Потому что он здесь, черт бы побрал эту совмещенную с старшекурсниками лекцию. Тэхун. Он развалился на последнем ряду, где свет не пробивался сквозь плотно сдвинутую ткань штор, оставляя только очертания — высокую фигуру, откинувшуюся на спинку стула, длинные ноги, вытянутые в проход. Он не записывает. Он даже не смотрит на доску. Всё его внимание было приковано к ее фигуре в первом ряду. И Ёсико чувствовала это — вес его тяжелого, медленный взгляда, ползущего по шее, плечам, кудрям, туго заплетёнными в косы. Рядом с ним — двое из его «друзей». Один хихикает, что-то шепчет, но Тэхун не смеется. Он просто смотрит. — Сон! — голос профессора Ли прорывается сквозь тишину. — Раз уж вы так внимательны, может, продолжите мысль? Тишина. Потом — скрип стула. Тэхун не торопится. Он медленно поднимается, перетекая из одного состояния в другое. Его движения — жидкие, змеиные, будто у него слишком много времени. — Воля к власти… — голос звучит слишком громко, слишком четко, будто нож, вонзающийся в натянутую плёнку лекции. — Это когда ты не спрашиваешь «почему». Ты просто берешь. — Неожиданно… точная интерпретация. — преподаватель морщится, но кивает. — Да. Точная. Тэхун не садится сразу. Он задерживается на мгновение — высокий, темный силуэт, блокирующий свет от окна. Его тень наползает на парты, дотягивается до ног Ёсико — холодная, неизбежная. Один из его друзей прикрывает рот рукой, но смех все равно просачивается сквозь пальцы — хриплый, придушенный. Второй стучит костяшками по столу — ритмично, как отсчет секунд. Тук. Тук. Тук. Ли откашливается, поворачивается к доске, будто внезапно осознав, что лучше не видеть того, что происходит у него за спиной. А Тэхун наконец опускается на стул — медленно, наслаждаясь каждым мгновением. Его взгляд не отпускает Ёсико. Он улыбается. Не широко. Не открыто. Уголок губ. Оскал хищника, который только что пометил добычу. А в воздухе висит неозвученное: «Ты уже моя.» Лекция продолжается, .но Ёсико больше не слышит слов. Только стук костяшек. Тук. Тук. Тук. Как тиканье часов. Как обратный отсчет ее последних спокойных дней.