Сарказм на двоих

Утро у Аки началось спокойно — слишком спокойно для того, что творилось у неё внутри. Она проснулась по будильнику, не спеша села на кровати, пару секунд смотрела в одну точку. За окном было пасмурно, воздух серый, обычный школьный понедельник. Ничего не намекало на то, что внутри неё уже несколько дней копится странное, липкое чувство, от которого не получается отмахнуться. На кухне мама жарила яичницу, отец листал новости в телефоне. — Доброе утро, — сказала Аки, наливая себе чай. — Выглядишь собранной, — заметила мама. — Выспалась? — Более-менее, — ответила она и сама удивилась, что это правда. Она не была разбита. Не была нервной. Просто… собранной. В школу Аки шла с Мию. Та болтала без остановки — про Кэнтаро, про то, что он вчера ответил на сторис, про то, как родители снова начали читать лекции про оценки. — А ты чего такая тихая? — наконец спросила Мию. — Это подозрительно. — Думаю, — коротко ответила Аки. — О нём? Аки скользнула по подруге взглядом. — Возможно. Мию понимающе фыркнула, но тему пока не трогала. В школе всё было как обычно. И одновременно — совсем нет. Цукишима сидел рядом, как всегда. Та же поза, тот же отстранённый взгляд, та же аккуратная тетрадь. Если бы Аки не знала лучше, она бы подумала, что ничего не изменилось. Но изменилось. Она чувствовала это в мелочах: в том, как он иногда задерживал взгляд дольше, чем нужно; в паузах, которые появлялись между их короткими фразами; в том, как он больше не язвил без причины. На переменах Мию пыталась разговорить её, но Аки отмахивалась. В столовой она почти не ела, больше смотрела в окно. Цукишима сидел со своими — Ямагучи что-то рассказывал, ребята из волейбольной команды смеялись, Кей отвечал коротко, иногда кивая. Он выглядел… нормально. Это раздражало сильнее всего. После последнего урока класс начал шумно собираться. Аки медленно складывала вещи, надеясь, что он либо скажет что-то, либо уйдёт первым. Любой вариант был лучше этой неопределённости. — Ты идёшь? — наконец спросил Цукишима, не глядя на неё. — Куда? — резко. Он повернулся. — Домой. Или ты планировала сидеть здесь до вечера? — Не знала, что мы теперь согласовываем маршруты, — сухо ответила она. Он чуть нахмурился. — Ты сегодня странная. — Спасибо, — Аки захлопнула сумку. — Ты тоже. Они вышли вместе. Молчание тянулось слишком долго. — Слушай, — сказал он наконец. — Про пятницу… Она остановилась. — Что «про пятницу»? Он тоже остановился, вздохнул, словно подбирая слова. — Я не знаю, что ты себе надумала, но— — Вот! — она резко повернулась к нему. — Вот это меня и бесит. Ты всегда так. Полусловами. Намёками. Как будто ничего не происходит, но при этом происходит. — Я не обязан тебе что-то объяснять, — холодно ответил он. — Тогда не начинай, — её голос дрогнул. — Не смотри так. Не веди себя так. — А как «так»? — он скрестил руки. — Ты тоже не святая. — Я хотя бы честна с собой! — вырвалось у неё. Он замолчал. Смотрел на неё долго, напряжённо. — Мне нужно время, — сказал он наконец. — Вот и всё. — Время на что? — тихо спросила Аки. — Решить, удобно ли тебе это? Он не ответил. Это было хуже любых слов. — Понятно, — она отвернулась. — Забудь. Она ушла первой, чувствуя, как злость поднимается к горлу. Злость, обида, растерянность — всё смешалось. Дома Аки даже не разулась толком. Прошла мимо родителей, закрылась в комнате и только тогда позволила себе сесть на кровать. А потом — разрыдалась. Тихо, уткнувшись в подушку, сама не понимая, почему. Она злилась на него. На себя. На то, что ей вообще не должно быть так больно. — Идиот, — прошептала она, не зная, кому именно адресует это слово. В это время Цукишима возвращался домой. Дом встретил его обычным шумом: мать на кухне, отец что-то спрашивает про тренировки, брат — про игру. — Ты какой-то задумчивый, — заметила мама. — Устал, — коротко ответил он. В своей комнате он сел на кровать, снял очки, потер переносицу. Он знал, что облажался. Знал, что Аки ушла злой. Знал, что сказал слишком мало и слишком поздно. И, что хуже всего, понимал — он не хочет её терять. Это пугало. — Чёрт… — выдохнул он, глядя в потолок. Впервые за долгое время мысли были не о школе, не о волейболе и не о планах. А о ней. И о том, что, возможно, завтра ему придётся сделать то, чего он всегда избегал — извиниться.