Те, кто не дожили до утра

      Утро не наступило. Оно просочилось — как холод из-под двери, как слабый запах сырости в старой квартире. Кот проснулся не от света, а от тишины. От той, что давит, будто на грудь положили тяжёлый бронежилет. Он долго не открывал глаз. Когда рядом больше нет никого, просыпаться становится страшнее. Потому что первое, что слышишь — собственное сердцебиение. А оно всегда кажется чужим, неправильным, будто живёт «вместо кого-то». Он вдохнул. Выдохнул. Потянулся — медленно, осторожно, как старик. Суставы хрустнули: жизнь напоминала о себе мелкими уколами, а не подвыванием сирены, как когда-то.       На тумбочке лежали сигареты. Не военные, не коричневые, не жесткие — обычные, купленные в круглосуточном ларьке. Он достал одну. Зажигалка щёлкнула, но огонь не загорелся. Кот нажал снова — щёлк. Снова — щёлк. Снова — щёлк. С каждой попыткой пальцы дрожали сильнее. Он бросил зажигалку на пол. Она отскочила и замерла под стулом. — Да пошло оно, — выдохнул он без злости. Сигарета осталась в зубах. Так он и сидел — с не зажжённой сигаретой, в майке, в холодной комнате, будто боялся сделать лишнее движение и разрушить ту хрупкую реальность, в которой он ещё хотя бы дышит.       Он встал. На секунду качнуло — возраст? последствия ранений? одиночество? Неважно. Кухня встретила его пустой кружкой и грязной раковиной. Раньше по утрам кто-то всегда бурчал: «Кот, ты опять оставил чайник на огне», или «Ты вообще спишь, Вася?», или «Слышь, кошара, подвинься, я голодный». Теперь кухонный стол был ровным — идеально пустым. И от этого пустого стола иногда хотелось сбежать.       Он поставил чайник. Газ загудел, и комната наполнилась шорохом огня. Этот звук был слишком живым — почти обидным. Пока вода нагревалась, Вася подошёл к окну. Рука легла на подоконник автоматически — будто он ждал, что рядом встанет кто-то другой, облокотится рядом плечо в плечо. Но рядом никого не было. Снаружи медленно падал дождь. Не сильный — мелкий, вязкий, проливной. Такой дождь всегда делал улицы тише. Люди по ним двигались быстрее, головы опущены, лица спрятаны. Кот смотрел на прохожих, как на призраков. Они шли дальше. А он стоял на месте.                         Чайник засвистел. Пронзительно, резко — будто кто-то выстрелил в воздух. Кот вздрогнул. Пальцы сжались в кулак. Он налил воду в кружку. Поставил её на стол. Сел напротив. Первые минуты он всегда пил молча. Не из уважения к утраченным, а потому что горло не слушалось — как после долгого молчания. Он прислушался к квартире. Тишина. И снова тишина. И пустота, которую ничем не заполнят. Он поднял взгляд — на шкаф, на полку, на дальний стул. И вот там, на стуле, висела старая камуфляжная куртка со времён «Смерча». Её он никогда не трогал. Не выбрасывал. Не прятал. Она просто была, как память, которая не спрашивает, нужна ли. Кот пристально посмотрел на неё — долго, так, что в глазах защипало. Тихо сказал: — Опять этот день… Голос сорвался. Он сморгнул. Сегодня была дата — та самая. Та, когда не стало первого из них. Он взял кружку. Пальцы дрогнули. Пар обжёг губы. — Ну что, ребята… — пробормотал он. — Начали. Память приходила сама. Медленно, как вода, которая поднимается в тёмном подвале. Сегодня — он снова проживёт их последние мгновения. Снова. И снова. Пока сердце бьётся.       Воспоминание подкралось не сразу. Сначала — лёгким давлением на грудь. Потом — коротким, знакомым звоном в ушах. И только потом — тем тяжёлым, что похож на шаги по мокрой земле. Кот сидел за столом, обхватив кружку ладонями, и видел не кухню. Не серый свет. Не дождь. Он видел тот день.       Тогда было тепло. Очень тепло — как будто солнце специально делало вид, что ничего плохого не должно произойти. Багира смеялась. Настоящим, открытым смехом — тем, от которого становилось легче дышать даже в промёрзших складах и чёрных подъездах. — Вася, ну хватит бурчать, —подтрунивала она, закидывая автомат на плечо. — Мы же на зачистку идём, а не на твою свадьбу. Ионов бурчал не потому, что нервничал, а потому что Рита всегда ходила первой. Машина, коридор, лестница — неважно. Она была сделана из той породы людей, которые по умолчанию становятся впереди. Он тогда сказал ей: — Вот ты вечно лезешь вперёд, Багира. Хоть раз дай кому-то другому геройствовать. Она ответила своей фирменной ухмылкой: — А кому? Тебе, что ли? Он хотел огрызнуться, но не успел.       Взрыв был не громким. Не кинематографичным. Не тем, что разрывает небо. Он был коротким. Глухим. Ближе к шипению. И пахло — пылью, металлом, горячим воздухом. Кот не сразу понял, что произошло. Только когда земля ударила по лицу, а в ушах звенело так, что собственные мысли невозможно было поймать. — Рита? — Багира? — РИТА?! Он кричал, но не слышал себя. Он видел только дым — серый, плотный. И чёрные пятна на земле.       Когда он нашёл её, она уже лежала. Нелепо. Сломанная поза — точно куклу бросили. Она дышала слабо, цепляясь за жизнь, как зверёк, который не понимает, что его уже прижали. Кот упал рядом на колени. Пальцы дрожали так сильно, что он едва удерживал её голову. — Рита… Рита, слышишь? Слышишь меня? Она моргнула. Раз. Ещё раз. Глаза пытались сфокусироваться, но всё плыло. — Вася… — еле слышно. — Тихо, тихо, тихо. Я здесь. Я рядом. Сейчас… сейчас… Он даже не заметил, когда его голос сорвался. Горло горело. Слёзы смешивались с пылью. Она попыталась улыбнуться. Улыбка слабее, чем всегда, но всё та же — её. — Не ругайся… — прошептала она. — Не бурчи… Губы дрогнули. Он хотел сказать ей всё — всё, что прятал годами. Что она была лучшей. Что она держала их всех. Что он не знал, как жить, если её нет. Но слова не успели родиться.       Она выдохнула легко, как будто просто устала. Дыхание сорвалось. Глаза остановились. Тишина ударила сильнее, чем взрыв. Кот закрыл её веки. Руки дрожали. Пальцы были в крови — её крови. Мир стал другим. Не в тот момент, когда она погибла. Нет. А в тот, когда он понял: он не может дозвониться другим. Он не может сказать никому, что случилось. Он не может вернуть назад. Он просто сидел — возле её тела, на горячей земле, и впервые в жизни чувствовал себя по-настоящему одним.       Вася моргнул. Кухня вернулась. Холодный чай вернулся. Дождь за окном — тоже. Он поднял взгляд — на ту самую куртку «Смерча», висящую на стуле. — Ты первая… И ты первая забрала нас всех. Шёпот сорвался, хриплый, почти беззвучный. Он медленно потянулся за жетоном Багиры. Пальцы коснулись металла. Холод обжёг кожу. — Прости, что тогда не остановил тебя… — сказал он и на секунду закрыл глаза. Но памяти, как и смерти, извинения не нужны.

***

      Они вернулись на базу поздно. Вечер уже провалился в ночь, но никто не зажигал верхний свет. Лампы горели только в углах, делая комнаты похожими на коридоры подлодки — узкие, серые, замкнутые. Физик сидел на лавке, уткнувшись руками в лицо. Он не плакал. Сергей никогда не плакал. Но плечи у него подрагивали — так едва заметно, что казалось, будто он просто дышит неровно. Мура стояла у стены — ладони плоско прижаты к холодной плитке. Будто пыталась удержать себя в вертикальном положении. Она смотрела в одну точку, мимо всех. Её волосы были слипшимися от пыли, губа разбита, а на щеке — высохшая грязь. Но она не вытирала. Она вообще не двигалась.       Иван ходил от двери к окну, потом обратно. Туда-сюда. Туда-сюда. Шаги ровные, но слишком быстрые — как у человека, который пытается не потерять контроль. Он останавливался только на секунду, смотрел на стол, где лежала куртка Багиры, и сразу отворачивался. Олеся сидела на стуле, обхватив колени руками. Тихая, не смевшая поднять головы. Девчонка, которая могла укусить любого за неосторожное слово, сейчас выглядела на пятнадцать — маленькая, потерянная, не знающая, куда деть руки. Она дёргала ткань штанов пальцами, будто пыталась стереть с них то, что они сегодня держали. Борис стоял в дверях —прислонившись плечом, сжатой челюстью, тяжёлым взглядом. Он не заходил внутрь. Как будто боялся пересечь порог — будто внутри было что-то, от чего уже невозможно будет отказаться. Его руки были в крови. Чужой. Он вытирал их не спеша, кусками ваты, но кровь всё равно въедалась в кожу.       Когда Кот вошёл, никто не повернулся. Они не смотрели друг на друга. Не говорили, потому что любая фраза могла сломать последнее, что удерживало их от падения. Тишина в комнате была тяжёлая. Не пустая — как сегодня утром, а давящая. Как будто стены слышали то, что никто не решался произнести вслух: её больше нет. Кот остановился у порога, опустил взгляд. Смотрел на собственные ноги, на пыль, на следы крови на ботинках. И вдруг понял — они стоят не как группа. Не как команда. Они стоят как люди, которых мир предал. Батя наконец остановился. — Завтра… — начал он. Голос дрогнул. Он выдохнул, стиснул зубы. Попробовал снова. — Завтра доклад Пригову. Никто не ответил. Женя медленно повернула голову — движения были почти механическими. — Завтра? — тихо, ровно. — А сегодня? Она спрашивала, но в голосе не было вопроса. Только пустота.       Физик поднял взгляд. Глаза воспалённые, красные. Он вдохнул, будто хотел что-то сказать, но закрыл рот. Потому что любое слово — было бы предательством чувства, которое они все переживали одинаково. Олеся тихо всхлипнула. Раз. Ещё раз. Но быстро закрыла рот ладонью. Стыдливо, будто не имела права на слёзы. Борис резко отвернулся, опустил голову, будто кому-то удушающий ставил. Его плечи дрогнули только один раз. Кот тихо прошёл вперёд. Не к куртке. Не к кому-то из них. К середине комнаты. Поставил локти на стол. Закрыл лицо ладонями.       Другие смотрели и впервые за день видели — как он дышит тяжело, рвано, до боли в груди. В этот момент никто не думал о приказах. О дальнейших заданиях. О том, что будет завтра. Они думали только об одном: как жить после того, как умерла та, кто держал группу с самого первого дня. И никто из них не знал ответа. Но все знали: после Риты — они уже никогда не будут прежними.