Те, кто не дожили до утра

      После Риты «Смерч» замолчал. Но Мура была тем человеком, который всегда держал этот молчаливый мир от полного распада. Своими колкостями, смехом, своей привычкой цеплять людей взглядом так, будто она видит чуть глубже, чем нужно. После Багиры она изменилась. Не резко, почти незаметно. Стала говорить тише. Курить больше. Смеяться — реже. А Кота — избегать. Не потому, что злилась. Потому что знала: если задержится рядом хоть на секунду дольше, — он поймёт. А он всегда понимал её быстрее, чем она сама.       Это было вечером. Задание было простым — настолько простым, что никто даже не включал внутреннюю тревогу. Обычная проверка. Обычная рутина. Обычный подъезд, в котором пахло кошками, пережаренным маслом и вчерашней ссорой соседей. Женя поднялась на третий этаж первой — привычка осталась от Риты. Вася шёл следом — всегда следом, когда речь была о ней. И вот… Хлопок. Один. Глухой. Не взрыв — выстрел. Лёгкий, будто кто-то уронил книгу.       Кот рванул вверх. Так, как никогда в жизни не бежал. Колени ударялись о ступени, пальцы царапали стену, дыхание сбивалось до хрипа. Он увидел её сразу. На полу, у стены. Слегка повернутая на бок, как будто задремала. Пистолет выпал из руки. Кровь — не фонтаном, нет. Тонкой полосой. Тихой, как она сама. Кот упал рядом на колени. Пальцы тряслись так сильно, что он едва коснулся её лица. — Женя… Жень… слышишь? Она открыла глаза. Глубокие, ясные — такие, какими бывают глаза у людей, которые уже слишком устали. — Вася? — шёпотом. — Я здесь. Слышишь? Я здесь. — А я… знала. Он замер. — Что знала? — Что ты… — она с трудом сглотнула, кровь стекала по шее. — Всё равно придёшь первым. Он крепче обхватил её ладонь. Его пальцы были горячими. Её — уже холодели. — Мура… — он наклонился ближе, почти касаясь лбом её лба. — Жень, держись. Скорая в пути. Всё будет... — Не ври, — она тихо усмехнулась. — Ты же ненавидишь ложь. Он закрыл глаза. Потому что знал: она права. Он никогда не врал ей. Даже тогда, когда должен был.       Она попыталась вдохнуть — и закашлялась. Кровь выступила у губ. Он подхватил её голову, придержал. — Скажи… — прошептала она. — Хоть сейчас… — Что? — Что бы было… если бы мы… — она прикрыла глаза. — Не убегали друг от друга. Сердце Ионова стукнуло так сильно, что на мгновение потемнело в глазах. Он наклонился к её щеке, шепнул ей прямо в кожу, в этот последний живой сантиметр: — Я бы выбрал тебя. Она тихо выдохнула. Совсем тихо. Будто боялась, что кто-то услышит. — Я… тоже… Её пальцы разжались. Голова опустилась ему на плечо. Тело стало мягким — слишком мягким, как будто выключили всё напряжение сразу. Кот сидел так долго, не замечая крови на одежде, липкого пола, глухих шагов группы, которые поднимались на этаж.       Борис замер в дверях — взглядом ощутил всё без слов. Физик отвернулся, упёршись лбом в стену. Батя выдохнул так тяжело, будто кого-то ударили в грудь. Ума стояла последней. Руки прижаты к губам. Немой шёпот: «Женя…» И слёзы, которые она не пыталась скрыть. Кот только гладил Женю по волосам. Медленно. Тихо. Как человек, который наконец сказал правду — но слишком поздно.       В настоящем Вася открыл глаза. Комната была холодной. Чай остыл. Дождь шёл. И от этого дождя почему-то болели костяшки пальцев — как тогда, когда он держал руку Жени и чувствовал, как она перестаёт держать его в ответ. Он поднял её жетон. Долго смотрел. Потом прижал к груди. — Прости, что успел сказать только в конце, — прошептал он. — Прости, Жень… От воспоминаний в квартире стало ещё тише. Тишина уже не просто давила. Она знала имена.

***

      Коридор КТЦ встретил их привычным запахом: хлорка, кофе из автомата, чуть-чуть старой краски и холодной вентиляции, которая работала громче, чем нужно. Обычно это создавало ощущение дома. Сегодня — нет. Они вошли молча. Слишком молча. Физик первым бросил взгляд на стойку — там всегда висел список смен, где раньше значились «Кошкина», «Мурашова». Теперь — пусто.       Булатов подошёл к столику, поставил автомат, снял бронежилет. Движения были медленные, будто он боялся случайно уронить тишину. Борис хлопнул дверью чуть сильнее, чем хотел. Звук разлетелся эхом по коридору — дребезжащим, ненужным, злым. Олеся остановилась у стены. Стиснула ремни рюкзака так, что побелели пальцы. Кот последним вошёл внутрь. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной.       Все ждали. Кто — слов. Кто — слёз. Кто — чего угодно, лишь бы не продолжать стоять в этой кипящей пустоте. И первым не выдержал Физик. Он вздохнул, тяжело, почти выдыхаясь: — Ну… две бабы ушли вперёд. Не удивительно. Олеся вскинула голову. Ваня резко повернулся к нему. Боря прищурился. Сергей поднял руки: — В смысле… — прокашлялся. — В ад. Очередь занимать. Пауза. Длинная. Густая, как гарь. Батя облокотился на стол. — Сомневаюсь, — буркнул он. — Риту туда не пустят. Она им там весь персонал построит. Борис фыркнул. Хищно, нервно. — А Женя? — спросил он. Вася не поднял глаз, но ответил первым: — Женя… она уже сидит там на стуле, ногой качает. И говорит: «Ну, суки… долго вас ждать?»       Тишина хлынула назад — но уже другая. Тяжёлая, но теплее. Олеся вытерла глаза тыльной стороной ладони. — В аду им скучно без нас, —пробормотала она. Физик кивнул. — Сто процентов. Там уже небось спорят, кого первого за шкирку поймают, когда мы появимся. Борис усмехнулся — криво, болезненно. — Рита точно меня. Она мне это ещё при жизни обещала. Булатов вздохнул громко, сел на лавку. Протёр лицо. — Ладно… — хрипло начал он. — Раз уж девчонки к котлам ушли… Нам пока, похоже, в живых работать. Мыцик хмыкнул: — Да. И желательно без очередных дырок. — Это к кому претензия? — поднял бровь Борис. — К миру, — буркнул Кот. Они на секунду встретились взглядами. Общее. Непроговорённое. И впервые за день — впервые после смерти Муры — кто-то позволил себе выдохнуть так, чтобы не дрогнул голос. Олеся тихо сказала, почти шёпотом: — Когда мы там окажемся… они нас встретят. Булатов откинул голову к стене: — Конечно. С матами. Физик усмехнулся: — И с претензиями.       Кот наконец оттолкнулся от двери. Прошёл вперёд. Сел рядом с их столом, положив руки на колени. — И с фразой, — сказал он глухо, — «Ну наконец-то, мужики. Долго вы, блядь, шли». И в коридоре КТЦ — этом холодном, бетонном, стерильном, впервые за много часов прозвучало то, чего никто не ожидал: тихий, надломленный, но настоящий смех. Не от радости. От боли. От любви. От того, что иначе — не выжить.