Королевский венец

      Последний месяц для Натаниэля был странным. Спокойным, но тревожным. На следующий день после разговора императора с его отцом придворные евнухи без объяснений увели его во внутренний дворец. Даже отец, который, казалось, уже предвкушал, как проведёт этот последний месяц, "играя" с сыном, остался в полном недоумении. Ему не позволили ни на шаг приблизиться к Натаниэлю. Более того, самому Натаниелю не разрешили взять с собой даже скромные пожитки — три юката и старенькое праздничное кимоно. Но больнее всего было оставлять книги. И кошку.       Десять лет его заточение проходило в крошечной коморке на задворках отцовского готэна — там, где после свадьбы сложили ненужное приданое его матери. Маленький Ниель пробирался туда тайком, часами разглядывая разноцветные книжки на незнакомом ему языке. Когда-то здесь было богатство, привезённое матерью из её родной страны, но большую часть отец продал задолго до рождения сына. Быть послом страны, которой больше не существует, оказалось невыгодно. Когда мама ещё была в здравом уме, он жил в её крыле. У него была своя комната, красивая одежда, даже служанки. Она учила его всему: читать, писать, правильно держаться в обществе. Но главным уроком было то, как вести себя, если отец выходит из себя. Эти знания спасли ему жизнь. Особенно после того, как родители узнали, что их сын — омега.       Отец ожидал альфу — сильного наследника, который сможет пробиться к вершине власти в стране Ворона. Омега? Бесполезное создание, способное лишь рожать детей и приносить мужу богатое приданое. В этом Натан разделял взгляды Мелидора, где омеги считались ресурсом. Он выбрал себе жену оттуда, но та, к его ярости, не смогла даже родить достойного наследника.       Натаниэль был для него ошибкой. Если в детстве это проявлялось в холодности и презрении, то позже обернулось жестокостью. Ниель помнил всё. Как отец бил его, тщательно скрывая следы ударов. Как методично отрабатывал на нём удары, словно мальчик был не человеком, а тренировочным манекеном. Как однажды в порыве гнева сломал ему руку, а затем, с ленивым раздражением, наблюдал, как тот приползает за прощением.       Но хуже всего были яды. Капля за каплей они разъедали его тело, разрушали цикл течек, делая их болезненными и нестабильными. Иногда его кожа горела, словно он стоял под палящим солнцем, затем накатывала ледяная пустота, лишая сил. Бессонные ночи, страшные боли, кровотечения, когда он, сжавшись в комок на жёстком полу, не мог даже позвать на помощь. А потом... Потом отец сломал его окончательно. Он лишал Ниеля еды, доводя до состояния, когда каждая кость проступала под кожей, а руки дрожали даже от попытки поднять чашку с водой. Лишал сна, заставляя стоять часами, пока ноги не подкашивались, а сознание не застилала пелена.       Когда мать окончательно потеряла рассудок — начала бредить, не узнавая сына, то лаская его, то отталкивая, — отец просто избавился от неё. А затем и от сына.       Он приковал его в дальней коморке, словно дикое животное. Железные браслеты впивались в лодыжки, оставляя глубокие, кровавые следы, которые со временем запеклись, превратившись в корку. Но никто не приходил ослабить хватку оков. Голод истощал его тело, превращая его в тень самого себя. Каждый вдох причинял боль, каждый новый день казался бесконечным. Одиночество медленно разъедало разум, оставляя лишь страх и отчаяние. Темнота. Гниение. Страх.       Без еды и воды Натаниэль быстро терял способность соображать. Время становилось туманным, словно он существовал в другом измерении, где часы, дни и недели сливались в одно бесконечное серое пятно. Головокружение и слабость стали его постоянными спутниками, а мысли путались, мешаясь с призрачными снами, навеянными голодом. Но книги... Книги спасали его.       Они стали для него единственной ниточкой, удерживающей его разум от окончательного падения в бездну. Натаниэль перебирал их дрожащими пальцами, разглаживая страницы, исписанные чужими, незнакомыми буквами. Это были книги, привезённые матерью — забытые отцом, брошенные на полках пыльного чулана, который стал его тюрьмой.       Он жадно впитывал всё, что мог прочесть. Сказки о далеких странах, где люди жили под светом двух лун и разговаривали с духами рек. Кулинарные книги, полные рецептов изысканных блюд, запахи которых он мог лишь воображать. Медицинские труды, в которых описывались болезни, их симптомы и лечение, — он читал их особенно внимательно, надеясь понять, что отец вводит ему в кровь. География, математика, философские трактаты, даже манускрипты по риторике и логике.       Год за годом он перечитывал всё, что было в пределах его досягаемости. Но этого было мало. Он мечтал узнать, какие знания скрыты на дальних полках, куда его короткая цепь не позволяла дотянуться. Иногда он часами смотрел на книги, покрытые толстым слоем пыли, силясь разглядеть их названия. Он пытался добраться до них — тянулся изо всех сил, истирая лодыжки в кровь, но цепь была безжалостна.       Еды давали ровно столько, чтобы он не умер. Скудные порции не насыщали, а лишь напоминали, что жизнь продолжается, хоть и в мучительном голоде. Вода же, к счастью, была единственным, в чём ему не отказывали. Лола приносила её регулярно, а иногда даже позволяла ему доползти до отхожего места. На самом деле она просто брезговала убирать ночные горшки и тайно водила Ниеля в туалет.       Годы шли. Отец стал осторожнее в своих методах. Он уже не избивал сына до полусмерти, как раньше, ведь теперь у Натаниэля появилась "цель". Его выставляли перед коллегами, создавая иллюзию благополучной семьи. Но каким бы искусным актёром ни был Натан, в высших кругах ходили слухи. Сын министра, хоть и красив, выглядел как оживший мертвец.       Бледная кожа, тонкие, будто вырезанные из фарфора черты лица, болезненная худоба и тусклые глаза. Слухи расползались быстро: говорили, что он неизлечимо болен. Что у него слабое сердце. Что он обречён.       Натаниэль боялся говорить. Боялся, что кто-то услышит, как он коверкает слова, заикается, подбирает их с мучительной осторожностью, забывая язык страны, в которой родился и рос. Отец и Лола не считали нужным разговаривать с ним. Они бросали в его сторону лишь короткие, отрывистые команды, как дрессированному псу: — Нет! — Нельзя! — Уйди!       За годы такой жизни слова стали чужими, ненужными. Натаниэль не знал, как строить длинные фразы, как выражать мысли, как звучать так, чтобы его понимали. Голос редел, становился хриплым, глухим от долгого молчания. Он боялся, что если заговорит — по-настоящему, связно — отец поймёт, что его сын говорит, как умалишённый. Что он давно уже не человек, а сломанный механизм, что его можно просто добить и забыть, как неудачный эксперимент. Потому на немногочисленных праздниках на которые его брал отец, он молчал. Делал вид, что стесняется, что смущён, что боится говорить перед знатными господами. И пока никто не смотрел, пытался наесться впрок.       Жизнь во дворце казалась Натаниэлю странной и чужой. Как только их небольшая делегация вошла во внутренний двор, их тут же окружили три служанки, одетые в наряды разных домов. Казалось, все три наложницы императора поспешили первыми узнать, что за новая диковинка прибыла в их покои.       Натаниэль нахмурился, когда лилейные омеги наперебой стали хватать его за руки, за плечи, касаться волос, словно изучая экзотическое животное. — Ах, какой тонкий! — захлопала ресницами одна. — Какие у него волосы, такие длинные, необычные… — заливалась другая. — Неужели император изменил свои вкусы? С каких это пор ему интересны диковинные штучки? — усмехнулась третья, небрежно касаясь его запястья.       Их щебетание становилось всё громче, пальцы продолжали бесцеремонно касаться его тела, словно проверяя, настоящий ли он. Натаниэль растерянно переводил взгляд с одной на другую, не зная, как реагировать. Ему никогда прежде не доводилось сталкиваться с таким вниманием со стороны более ухоженных и уверенных представителей его пола. К счастью, их прервали.       Внезапно над суетливым женским голосом раздался строгий, хлёсткий голос: — Кыш, куры! Вас сюда никто не звал.       Омеги вздрогнули и отпрянули, а Натаниэль поднял голову. Перед ним стоял высокий мужчина в тёмных одеждах, возвышавшийся даже над евнухами. Пронзительный серый взгляд холодно скользнул по толпе, и служанки мгновенно прикусили языки. — Эта омега не для императора, так и передайте своим госпожам! — продолжал он раздражённо. — Нечего тут вынюхивать! Женщины замешкались, но вскоре поклонились и поспешили удалиться, оставив Натаниэля в полном недоумении. — А ты, — мужчина вновь повернулся к нему, скрестив руки на груди, — почему позволяешь над собой издеваться?!       Натаниэль заморгал. Издевались? Он оглянулся на служанок, теперь уже скромно стоящих в стороне, и его глаза слегка округлились. Неужели и правда? Он просто не знал, как распознать насмешку, когда она была скрыта под улыбками. — Не понимал… — пробормотал он тихо, запинаясь. — Думал, помощник... Старший омега нахмурился. Он слышал, что мальчик забитый, измождённый, но неужели ещё и слабоумный? — Девушки, прошу вас немедленно удалиться в покои своих госпожей, — твёрдо произнёс он, не отрывая взгляда от Натаниэля. Служанки быстро поклонились и поспешили уйти. — А ты, — он кивнул Натаниэлю, — идёшь со мной.       Старший омега уверенно шагал по дворцу, ведя Натаниэля в сторону купален. Шёл он молча, но внимательно следил за мальчиком краем глаза. Его беспокоило не только его болезненный вид, но и манера речи. Вялый, запинающийся голос, долгие паузы перед ответами, отсутствие осмысленной реакции… Всё это выглядело подозрительно. Он должен был убедиться в своих догадках. — Ты давно живёшь в столице? Натаниэль моргнул, будто обдумывая вопрос, а затем неожиданно ответил: — В доме. — В доме? — переспросил мужчина, нахмурившись. — В доме отца.... всегда — уточнил Натаниэль, но его фраза прозвучала странно, как у человека, плохо владеющего языком. — Как тебя зовут? — Я... есть Натаниэль. Старший омега слегка прищурился. — Сколько тебе лет? — Лет… десять... восемь… есть. Ошибки в речи были слишком грубыми, словно мальчик только недавно начал учить язык. — Ты умеешь читать? — Читать… да… много… — Натаниэль замешкался. — Что именно ты читал? — Книги, разные… истории, еда, здоровье… — он запнулся, подбирая слова. — На каком языке? — На… мамин. Старший омега резко остановился. — На мамином? — переспросил он, внимательно глядя на Натаниэля. Тот опустил голову, словно не хотел продолжать разговор. — Из какой она страны? Юноша на мгновение поднял на него взгляд, будто решая, стоит ли отвечать, но всё же прошептал: — Мелидор… Старший омега удивлённо приподнял брови, а затем, совершенно неожиданно, перешёл на плавную, мелодичную речь с лёгкими гортанными оттенками. — Ты понимаешь меня? Натаниэль вздрогнул. Сердце в груди пропустило удар. Он не слышал родную речь уже… сколько? Годы? Слова, к которым он был так привычен в детстве, обрушились на него, вызывая странное, почти болезненное чувство. — Понимаю… — тихо ответил он, и его голос вдруг прозвучал чётче, увереннее. Старший омега внимательно вглядывался в его лицо. — Ты понимаешь Корэан свободно? — Да… — Тогда почему так коверкаешь язык империи? Натаниэль сглотнул. — Я… не говорить. С отцом нет слов. Лола не говорит. Только мама. Мамы нет долго. Только книги.       Теперь всё стало ясно. Этот мальчик не был тупым. Он просто забыл язык страны, в которой родился и жил. Его отец не разговаривал с ним. Слуги не общались с ним, бросая короткие команды. Единственное, что у него было, — книги. И все они были на другом языке. Старший омега с трудом удержал лицо бесстрастным. Вот так сюрприз. Что ж, теперь ему нужно было решить, как донести до императора, что его "подарок" оказался совсем не таким, как ожидалось.       Купальни встретили Натаниэля влажным паром и лёгким ароматом трав. Воздух был тёплым, обволакивающим, словно утешал и обещал смыть с него весь груз прошлого. Старший омега, которого Натаниэль теперь знал как Жана, завёл его внутрь, кивнув служанкам, уже ждавшим у большого бассейна с тёплой водой. Их было трое, и на этот раз их взгляды не были полны любопытства, как у тех, кто встретили его во дворе. Эти женщины знали свою работу. — Раздевайся, — коротко бросил Жан, скрестив руки на груди. Натаниэль замер, судорожно сжимая ткань своей одежды. — Ты грязный, волосы скоро слипнуться в комок, и от тебя пахнет так, будто тебя годами не мыли. Не притворяйся стыдливым, тебя здесь никто не разглядывает, — устало добавил он. Натаниэль медленно кивнул и, опустив голову, начал стягивать с себя одежду. Когда он остался в нижнем белье, одна из служанок бережно коснулась его руки. — Полностью, юный господин, — мягко сказала она.       Ему не оставалось ничего, кроме как подчиниться. Когда последняя преграда между ним и чужими взглядами исчезла, Натаниэль судорожно втянул воздух и покорно позволил провести себя к воде. Как только он опустился в бассейн, его худое тело дрогнуло от удовольствия. Тёплая вода окутала его, заставив на мгновение забыть, где он находится. Сколько лет прошло с тех пор, как он в последний раз ощущал тепло, а не холод ледяной лохани? Но его расслабление длилось недолго. Руки служанок осторожно коснулись его кожи, и тут же послышались приглушённые вздохи. — Боги… — выдохнула одна, проводя пальцами по его плечам. — Как он вообще держится на ногах? — шёпотом произнесла другая. Натаниэль не смотрел на них, уставившись в воду, но чувствовал, как они осматривают его, словно читая по его телу всю историю его жизни. — Слишком худой… — пробормотала одна, осторожно обхватывая его запястье, которое казалось почти хрупким. — Лодыжки... — тихо проговорила другая, когда в её поле зрения попали глубокие следы от кандалов. — Это были оковы? — Свежие, — кивнула третья. — Должно быть, он носил их очень долго. Жан, до этого молча наблюдавший за процедурой, тяжело выдохнул. — Не болтайте, — резко бросил он.       Служанки тут же замолкли, но продолжили осторожно смывать с мальчика грязь. Они промывали его волосы мягкими маслами, намыливали кожу лёгкими, но уверенными движениями, стараясь не причинить ему дискомфорт. Натаниэль просто сидел в воде, позволяя им делать свою работу. Он не вздрагивал, не отстранялся — будто был куклой, а не живым человеком. Когда купание подошло к концу, одна из женщин взяла чистую ткань и помогла ему выйти из воды. — Мы дадим вам свежую одежду, — сообщила одна из служанок, протягивая ему сухой комплект из лёгкого нижнего кимоно и хакама. — И вас отведут к лекарю, — добавила другая. Натаниэль слегка напрягся, услышав это. — Гаремный врач осмотрит тебя, — спокойно пояснил Жан. — Проверит, в каком ты состоянии. Если хочешь жить, тебе нужно поправиться.       Юноша медленно кивнул, опустив взгляд. Конечно. Он не ожидал, что его просто поселят в покоях и забудут о нём. Когда он закончил одеваться, Жан повернулся к служанкам и холодно посмотрел на них. — И ещё одно, — его голос стал жёстче. — Никому ни слова о состоянии мальчишки. Служанки переглянулись, но послушно склонили головы. — Мы понимаем, господин Жан. Он хмыкнул, ещё раз окинул взглядом Натаниэля и махнул ему рукой, указывая следовать за ним. — Пошли. Чем быстрее разберёмся с этим, тем лучше.       Жан вёл его по длинным коридорам дворца, ни разу не оглянувшись. Натаниэль молча следовал за ним, стараясь не думать, что ждёт его впереди. Они прошли через несколько переходов, миновали зал с расписными ширмами и, наконец, остановились перед массивной дверью с выгравированным символом клана императора. Жан коротко постучал. — Входите, — раздался ровный голос.              Он толкнул дверь, пропуская Натаниэля вперёд. Комната гаремного врача была светлой, но холодной. Несмотря на тепло свечей, разгонявших полумрак, воздух здесь казался Натаниэлю колючим, наполненным запахом трав и чистых бинтов. В центре стоял низкий стол с мягким покрытием, а рядом — врач в серо-синем одеянии, пожилой мужчина с тонкими чертами лица и внимательным взглядом. Он кивнул Жану, но взгляд тут же переместился на Натаниэля, словно изучая его с головы до ног. — Это он? — спросил врач, не скрывая сомнения. — Да, — коротко ответил Жан. — Садитесь, юный господин, — врач указал на стол. Натаниэль покорно подошёл и сел, опустив взгляд. В комнате было тихо, слишком тихо. — Разденьтесь, — спокойно, но твёрдо произнёс врач. Натаниэль вздрогнул, пальцы невольно сжали ткань рукавов. — Это необходимо, — добавил врач, — нам нужно убедиться в вашем здоровье. Жан, который всё это время молчал, вдруг шагнул ближе. — Сделай, что он говорит, — тихо, но безапелляционно произнёс он.       Натаниэль почувствовал, как холод пробежал по его позвоночнику. Он не хотел. Не мог. Его тело — единственное, что оставалось хоть немного под его контролем. Но разве у него был выбор? С глухим, почти беззвучным вздохом он медленно начал развязывать пояс. Одежда соскользнула с его плеч, обнажая истощённое тело. Врач никак не прокомментировал его худобу, но по выражению лица было ясно: зрелище его не порадовало. — Ложитесь, — короткий приказ.       Натаниэль подчинился, сжав кулаки вдоль тела, его дыхание стало сбивчивым. Холодные пальцы врача осторожно прошлись по его животу, касаясь ключиц, рёбер, оценивая состояние мышц. — Когда была последняя течка? — ровным голосом спросил врач. Натаниэль открыл рот, но замешкался, не зная, как ответить. Жан, стоявший рядом, резко выдохнул, закрывая глаза, а затем повернулся к врачу: — Он плохо говорит на нашем языке. Я переведу. Он повторил вопрос, переходя на мягкий, знакомый Натаниэлю язык матери. — Когда последний раз была течка? Натаниэль сглотнул. — Я… не помнить. Жан нахмурился. — Совсем? — Были, но… не часто, — Натаниэль замялся, подбирая слова. — Иногда есть, иногда нет. Врач остановился и бросил взгляд на Жана прося о переводе, а затем снова посмотрел на пациента. — Сколько лет она нестабильна? — Жан вторил врачу на Милдорском. — Давно… — пробормотал Натаниэль. — Это связано с болезнью? — врач внимательно наблюдал за его реакцией. Натаниэль резко замотал головой. — Говорит что здоров. — отвечает за пациента старший омега. — Выглядите иначе. Юноша сжал губы, но ничего не ответил. — Были ли травмы? — Нет. — Принимали ли травы или лекарства для подавления цикла? — Нет. Он не лгал. Он не принимал ничего сам. — Хорошо, — врач кивнул Жану. — Нужно удостовериться в девственности. Натаниэль вздрогнул, глаза расширились от ужаса. — Нет…! — Это лишь осмотр, — голос врача оставался ровным. — Тебя не тронут, просто убедятся, — добавил Жан на мелидорском, заметив, как мальчишка побелел. Но Натаниэлю было всё равно. Это было унизительно. Омерзительно. — Прошу… — голос дрожал, но он не знал, к кому обращаться. Врач жестом приказал слуге подойти и помочь удержать пациента, если тот начнёт сопротивляться. — Давай закончим это быстрее, — сказал Жан.       Натаниэль закрыл глаза. Холодные руки снова коснулись его, заставляя дрожь пробежать по телу. Он стиснул зубы, стараясь не издать ни звука. Всё длилось всего несколько секунд, но этого было достаточно, чтобы заставить его ощутить себя полностью сломленным. — Чист, — наконец произнёс врач, отступая назад. Натаниэль мгновенно натянул одежду, всё ещё дрожа. — Но я не могу сказать точно, почему его организм так ослаб. Судя по всему, он бесплоден, но без дополнительных проверок утверждать наверняка нельзя. Жан кивнул. — Мы скажем, что он не сможет родить, но физически здоров. Врач поджал губы, но не стал спорить. Жан перевёл взгляд на Натаниэля. — Вставай. Всё закончилось. Юноша не двигался. — Вставай, — жёстче повторил он. Натаниэль с трудом поднялся, глядя в пол. Он чувствовал себя грязным. — Императору сообщи, что он соответствует условиям, — Жан повернулся к врачу. — И ещё одно, — голос старшего омеги стал твёрже. — Никому ни слова о состоянии мальчишки. Врач понимающе кивнул. — Разумеется.       Жан задержался на мгновение, ещё раз глядя на бледное, дрожащее тело Натаниэля. После осмотра он не стал торопиться с уходом, позволив ему несколько минут прийти в себя. Юноша всё ещё был бледным, взгляд его оставался потухшим, но хотя бы дрожь в руках постепенно утихла. — Вставай, — бросил Жан после короткой паузы. — Нам ещё есть о чём поговорить.       Натаниэль медленно поднялся, опустив голову. Он не задавал вопросов, не пытался сопротивляться — просто следовал за старшим омегой, как тень. Они шли по коридорам молча. В отличие от пути в купальню или к врачу, теперь их никто не встречал и не заглядывался на Натаниэля. Казалось, их окружал невидимый барьер, отделяющий от остального дворца. Когда они свернули в очередной пустой коридор, Жан наконец заговорил: — Ты здесь на правах почётного гостя. Натаниэль украдкой посмотрел на него, но быстро отвёл взгляд. — Но если хочешь выжить, тебе придётся постараться, — продолжил Жан. Юноша слегка ссутулился, не зная, что сказать. — Завтрак подаётся после рассвета. Обед — ближе к полудню, ужин — с заходом солнца. Отбой — сразу после вечернего чая. Он говорил ровно, словно заученный текст, но Натаниэль не мог не заметить в этом чёткую структуру, которой следовал дворец. — Ты не обязан есть с остальными, но если появишься — никто не прогонит. Натаниэль сглотнул. Он знал, что никогда не станет частью этой среды. — Для тебя будет организовано расписание занятий, — продолжил Жан. — Настоящие учителя, а не слуги. Языки, этикет, танцы, музыка — всё, что требуется для человека твоего положения. Юноша вздрогнул. — Языки…? — переспросил он тихо. Жан едва заметно усмехнулся. — Ты уже понял, что без этого не обойтись. Натаниэль сжал пальцы в кулак. Конечно. Он и сам знал, что его неумение пользоваться своим знанием языка делает его уязвимым. — Учись быстро, — добавил Жан. — Ты здесь гость, но, если не докажешь свою ценность, твой статус ничего не значит.       Они остановились у одной из раздвижных дверей, ведущих во внутренний сад. Жан задумчиво посмотрел на юношу, а затем произнёс самое главное: — Твой единственный способ выжить — понравиться королю Мелидора. Натаниэль напрягся. — Ты должен сыграть свадьбу с ним.       Юноша не ответил, но его губы плотно сжались. Жан смотрел на него с выражением, которое Натаниэль не мог разгадать. В глубине души старший омега жалел его. Никто во дворце не ожидал, что наследник такого отца окажется хорошим человеком. Мужем. Королём. Но у этого мальчишки не было выбора. Они шли дальше молча. Натаниэль всё ещё переваривал слова Жана, но задавать вопросы не решался.       Старший омега свернул в один из внутренних переходов, ведущих в более уединённую часть дворца. Здесь было тихо — даже слишком. Казалось, что эти коридоры почти не используют. Наконец, они остановились у раздвижной двери. — Здесь твои покои, — сказал Жан, отодвигая створку. Натаниэль нерешительно переступил порог.       Комната была просторной, но не роскошной. Убранство скромное: низкий столик у окна, деревянные полки, несколько простых ширм. Но главное — в дальнем углу, на возвышении, лежал свежий, чистый футон, устланный мягкими тканями. Настоящая постель. Натаниэль не помнил, когда в последний раз спал на чём-то подобном. — Отдыхай, — сказал Жан. — Завтра начнётся твоя новая жизнь. Он уже собирался уйти, но, прежде чем закрыть дверь, задержался на мгновение. — Спокойной ночи, — бросил он через плечо. Натаниэль остался в комнате один.       Он медленно подошёл к футону и осторожно опустился на него. Ткань была мягкой, поверхность — ровной, без ям и затёртых до дыр мест. Впервые за одиннадцать лет он засыпал не на жёстком, прохудившемся матрасе в пыльной коморке, а на чистом и тёплом месте. Глаза сами собой закрылись.Натаниэль не знал, что ждёт его дальше. Но в эту ночь он просто позволил себе уснуть.