Prood of Freedom

Весть о помолвке обрушилась на дом Саннерсов подобно урагану, сметающему остатки прежней жизни. Но в отличие от бури с мистером Фэрроу, это был ураган строгого, выверенного порядка. На смену унизительным слезам и гневным крикам пришла лихорадочная, почти священная торжественность. Элеонора Саннерс, чьё отчаяние ещё вчера казалось беспросветным, теперь парила по дому с сияющим, почти истеричным блеском в глазах. Профессор Уильям Джеймс Мориарти! Наследник графского рода, пусть и младшей ветви! Математический гений, чьё имя всё чаще мелькало в научных кругах! Это был не просто удачный брак — это была сказка, божественное провидение, спасающее их из бездны позора. — Ты понимаешь, дорогая, что это значит? — щебетала она, врываясь в комнату дочери, где Хоуп сидела с каменным лицом. — Ты будешь жить в собственном доме! У тебя будет положение! О, этот благородный жест... спасти тебя от сплетен, предложив свою руку! Он святой! Хоуп молчала. Она наблюдала за матерью, за её суетливыми приготовлениями, и видела не радость родителя, а триумф торговца, который в последний момент сумел сбыть залежалый товар по баснословной цене. Её собственный отец, Чарльз, избегал встреч с ней взглядом. В его поведении сквозила неловкость, смешанная с животным страхом. Он продал дочь, но покупатель внушал ему такой ужас, что даже баснословная выгода не могла его заглушить. Первым делом в дом явилась не портниха, а строгая, немолодая женщина с пронзительным взглядом — мадемуазель Лефевр, бывшая гувернантка самого Мориарти, а ныне его... доверенное лицо. Она не принесла с собой образцов тканей. Вместо этого она принесла книги. — Профессор просил передать, мисс Саннерс, — сказала она, её голос был сухим и безжизненным, как осенняя листва. — Он считает, что для будущей миссис Мориарти будет полезно углубить свои познания в экономике, политической истории Европы последнего столетия и основах криптографии. Она положила на стол три толстенных тома. Хоуп провела пальцами по корешку книги о криптографии. Это был не намёк. Это был приказ. Первое задание. — Он также просил вас составить анализ текущего политического положения в Пруссии и его влияния на лондонскую фондовую биржу, — добавила Лефевр. — Срок — одна неделя. И она удалилась, оставив Хоуп наедине с новыми, куда более сложными головоломками. Свадьба отходила на второй план, превращаясь в формальность на фоне настоящей работы — подготовки к роли не жены, а союзницы. Следующие дни Хоуп провела в интенсивном изучении. Она забыла о платьях и причёсках. Её мир сузился до исторических дат, экономических моделей и шифров. По ночам, когда дом затихал, она зажигала свечу и погружалась в работу. Это было её спасением. Пока её ум был занят расчётами, она не думала о том, что ждёт её в будущем. Она была солдатом, проходящим ускоренный курс боевой подготовки. Однажды вечером, когда она пыталась разгадать особенно хитрый шифр, в комнате послышался лёгкий шорох. Хоуп вздрогнула и обернулась. В дверях, опёршись о косяк, стоял Луи Джеймс Мориарти. Как всегда, он появился бесшумно, словно призрак. — Брат просил передать, — его ангельское лицо было бесстрастным. Он протянул ей маленький, изящный бинокль театральный. — И наблюдать. Хоуп взяла бинокль. Он был тяжёлым, холодным. — За чем наблюдать? — спросила она, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Завтра в опере «Ковент-Гарден» будет присутствовать лорд Олдершот. Член парламента, ярый противник финансовых реформ, которые курирует брат. Он будет в ложе №5. Рядом с ним — его любовница, миссис Гловер. Брат считает, что вам будет полезно составить психологический портрет лорда. Наблюдайте за его жестами, мимикой, тем, как он обращается с женщиной. Запишите всё. Это ваше следующее задание. Он исчез так же тихо, как и появился. Хоуп сжала в руках бинокль. Её первое полевое задание. Не числа на бумаге, а живой человек. Шпионаж. На следующий вечер она сидела в ложе, подаренной Мориарти для неё и её родителей. Чарльз и Элеонора сияли, принимая поздравления и завистливые взгляды. Они видели лишь проявление заботы будущего зятя. Хоуп же, улыбаясь и кивая, сжимала в сумочке театральный бинокль и блокнот. Она нашла ложу №5. Лорд Олдершот, грузный мужчина с багровым лицом, развалился в кресле, явно скучая. Рядом с ним сидела изящная блондинка, миссис Гловер, которая пыталась привлечь его внимание, но он отмахивался от неё, как от надоедливой мухи. Хоуп включила всё своё внимание. Она заметила, как его пальцы нервно барабанят по барьеру ложи, когда на сцене начиналась ария, которую он, очевидно, не любил. Как он оживлялся, только когда в ложу заглядывал какой-то важный господин, и сразу же терял интерес, едва тот уходил. Как он унизительно щипал миссис Гловер за руку, когда та пыталась вставить слово в его разговор. Она делала пометки в блокноте: «Терпеть не может музыку. Ценит только общение с людьми своего статуса. Презрительно относится к женщинам. Слабые места: тщеславие, нетерпимость». В антракте, спускаясь по лестнице, она «случайно» столкнулась с самим лордом Олдершотом. Сделав вид, что споткнулась, она уронила сумочку. Из неё высыпались мелочь и... её блокнот с заметками. — О, простите, милорд, я такая неловкая! — воскликнула она, подобравшись наивной барышней. Лорд, брезгливо поморщившись, поднял блокнот и на секунду заглянул в него. Его взгляд скользнул по строчкам. Хоуп замерла, но он, не увидев ничего, кроме, как ему показалось, девичьих каракулей, с презрением сунул его ей в руки и прошёл дальше, не удостоив её больше взгляда. Сердце её бешено колотилось. Она провела эксперимент. Проверила бдительность цели. И убедилась в его слепоте и высокомерии. Это тоже была ценная информация. Отчёт о своих наблюдениях она передала через Лефевр. Ответа не последовало. Молчание было её оценкой. Приближался день объявления помолвки на официальном приёме в доме Мориарти. Элеонора была на седьмом небе от счастья, выбирая наряд для дочери. Хоуп же получила от своего жениха новый «подарок» — подробное досье на всех ключевых гостей будущего мероприятия: их связи, финансовые интересы, скрытые слабости, компрометирующие истории. Задание было простым и пугающим: запомнить всё и использовать для поддержания беседы. — Вам предстоит стать моими глазами и ушами, дорогая Хоуп, — написал он в сопроводительной записке, впервые обратившись к ней по имени. — Общество видит в женщинах украшение. Мы же знаем, что украшение может быть и идеальным средством наблюдения. Вечер приёма наступил. Дом Мориарти на портовой набережной был не таким, как она ожидала. Внешне — респектабельный, даже аскетичный. Внутри — просторные залы, лишённые вычурной роскоши, но полные скрытой силы. Здесь не было золота и бархата, зато были самые современные телефоны, продуманная система вентиляции и книжные шкафы от пола до потолка, заставленные трудами по философии, химии, экономике и юриспруденции. Уильям Мориарти встретил её у входа. Он был безупречен во фраке, его алые глаза светились спокойным, почти отеческим одобрением. Он взял её под руку, и его прикосновение было прохладным и твёрдым. — Вы прекрасно выглядите, — сказал он, и в его голосе не было и тени личной заинтересованности. Это была констатация факта. — Помните, вы здесь не гостья. Вы — часть механизма. Он представил её гостям как свою невесту. В воздухе витало удивление, любопытство, а кое-где и откровенная зависть. Хоуп улыбалась, кивала, обменивалась светскими любезностями, но её мозг работал, как хорошо отлаженная машина. Она узнавала лица из досье и вела беседы, незаметно подбрасывая те темы, которые могли быть полезны Мориарти. — Ах, лорд Честер, я так восхищаюсь вашей последней речью в парламенте о тарифах на сталь, — говорила она одному пожилому лорду, зная из досье, что он тщеславен и любит лесть. — Это поистине смелая позиция, особенно учитывая интересы шотландских шахтовладельцев. Лорд Честер, польщённый, начинал развивать тему, а Хоуп запоминала каждое слово, каждый намёк. К другому гостю, известному банкиру, она обращалась с вопросом о перспективах инвестиций в колониальные облигации, зная, что Мориарти готовит крупную операцию на этом рынке. Она была идеальным инструментом. Красивым, умным, незаметным. Она ловила на себе взгляд Уильяма через зал. Он следил за ней, и в его глазах она читала не любовь, не страсть, а удовлетворение мастера, видящего, как безупречно работает его новейший механизм. В тот вечер, когда гости разъехались, а её родители, упоённые триумфом, отбыли домой, Мориарти пригласил её в свой кабинет. Та самая комната, где всё началось. Теперь она была её будущим домом. Он сидел за своим столом, сняв фрак. При свете лампы его лицо казалось высеченным из мрамора. — Вы справились превосходно, — произнёс он. — Информация, полученная от лорда Честера, бесценна. Вы родились для этой работы, Хоуп. Он назвал её снова по имени, и на этот раз в его голосе прозвучала тень чего-то, что можно было принять за уважение. Всего несколько недель назад эти слова заставили бы её сердце биться чаще от гордости. Теперь же они упали в тишину кабинета, и Хоуп поймала себя на том, что анализирует их, как шифровку — ища скрытый смысл, второе дно. — Это была всего лишь светская беседа, — осторожно сказала она, не спуская с него глаз. — Нет, — он покачал головой, и на его губах на мгновение появилось то самое отстранённое подобие улыбки. — Это была разведка. Вы провели её блестяще. Завтра мы начинаем работу над вашим первым самостоятельным проектом. — Проектом? — удивилась она, хотя уже заранее знала ответ. Её ум, отточенный им же, уже выстраивал логическую цепь. — Да. Финальный разгром синдиката Фэрроу. Вы нашли его слабые места, — его голос был ровным, словно он диктовал учебное задание. — Теперь вы возглавите операцию по его ликвидации. Я предоставлю вам ресурсы. Вы — разработаете план. Возглавите. Самостоятельный проект. Слова должны были льстить, окрылять. Но вместо этого в её сознании, с кристальной, почти болезненной ясностью, всплыла другая картина. Не триумф стратега, а... исполнение приговора. Её руками. И тут осколки мозаики, которые она до сих пор старательно не замечала, сложились в единую, пугающую картину. Всё было слишком идеально. Её «спасение» из брака с Фэрроу. Столь своевременное предложение Мориарти. Его интерес к её «уму». Он не просто оценил её способности. Он их использовал. С самого начала. Он дал ей задачу на разгром Фэрроу не для того, чтобы научить, а чтобы она сама, лично, эмоционально вложилась в уничтожение своего тюремщика. Он превратил её месть в свой инструмент. А теперь, когда Фэрроу повержен и почти уничтожен, он предлагал ей самой нанести финальный удар. Не для её освобождения. А чтобы окончательно привязать её к себе кровью и грязью реального преступления. Чтобы сжечь все мосты. Она смотрела на него — на этого человека с лицом греческого бога и душой расчётливого демона. Его алые глаза наблюдали за ней, оценивая её реакцию. Ждёт ли он благодарности? Рвения? Внутри у неё всё замерло. Горький, холодный ком подкатил к горлу. Она была не союзницей. Не ученицей. Она была самым изощрённым его орудием. Орудием, которое думало, что оно — соучастник. — Я не подведу вас, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, как и было задумано. Но впервые за всё время это была не искренняя уверенность, а хорошо отрепетированная роль. Маска, которую она надела, чтобы скрыть леденящий ужас прозрения. — Я знаю, — ответил Мориарти, и в его взгляде мелькнуло удовлетворение. Он видел послушную, блестящую ученицу. Он не увидел трещины. — Потому что вы не делаете это для меня. Вы делаете это для себя. Чтобы доказать себе, кто вы на самом деле. Ложь, — пронеслось в её голове. Я делаю это для тебя. Чтобы ты продолжал смотреть на меня этим взглядом — взглядом хозяина, довольного своей собакой. Он был прав лишь в одном — она наконец понимала, кто она на самом деле. Не равный партнёр в грандиозной игре. Не невеста. Не возлюбленная. Пешка. Необычайно ценная, талантливая, многоходовая пешка на его гигантской шахматной доске. И пешкам, даже самым умным, суждено в итоге быть принесёнными в жертву ради победы короля. — Конечно, — тихо произнесла она, опуская взгляд, делая его естественным — полным ложного смирения и преданности. — Я благодарна за это доверие. Он кивнул, уже отворачиваясь к бумагам на столе, знак того, что аудиенция окончена. Угроза миновала. Он не заподозрил ничего. Хоуп вышла из кабинета, её шаги эхом отдавались в пустом холле. Она шла по коридору, где несколько часов назад принимала поздравления, и каждый портрет на стене, каждая ваза казались ей теперь частью гигантской, искусно выстроенной тюрьмы. Вернувшись в свою комнату — ещё одну клетку в этом золотом дворце, — она заперла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как дрожь наконец прорывается наружу. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить жгучую горечь предательства. Но это было не предательство. Её предали? Нет. Её просто... использовали. С самого начала. Она подошла к окну. Лондон спал. Где-то там был разорённый Фэрроу, её родители, упоённые своим мнимым счастьем, и бесчисленные люди, чьи судьбы перемалывались жерновами планов Мориарти. И она была одним из этих жерновов. Но теперь она это знала. И одно это знание меняло всё. Она разжала кулаки. На ладонях остались красные полумесяцы от ногтей. Она смотрела на них, и постепенно дрожь утихла, сменившись ледяным, кристальным спокойствием. Он думал, что сделал её оружием. Что она будет слепо повиноваться его воле. Он научил её мыслить, анализировать, видеть систему. И теперь она наконец увидела систему, частью которой была сама. Он ошибся. Она повернулась от окна и подошла к столу, где лежали бумаги по делу Фэрроу. Её первый «самостоятельный проект». Она взяла перо. Она будет делать эту работу. Она сделает её блестяще. Она докажет ему свою полезность. Она заставит его поверить в свою покорность. Но теперь у неё была своя, тайная цель. Не просто стать ценным орудием. А изучить руку, которая держит это орудие. Понять все его слабости, все его страхи. Узнать, что за механизм скрывается за маской непогрешимого гения. Он хотел сделать её своим оружием? Что ж. Любое оружие, обладающее разумом, может однажды развернуться против своего создателя. И она, Хоуп Саннерс — нет, уже почти Мориарти — дала себе слово. Тот день настанет. Она заставит его пожалеть о том, что он решил использовать её ум, не опасаясь её сердца. Или того, что от него осталось.