Prood of Freedom

Брак был фикцией, обставленной с леденящей душу театральностью. Не было венчания в церкви, лишь короткая гражданская церемония, на которой Уильям стоял с тем же выражением, с каким изучал сложную теорему. Не было свадебного путешествия. Их «семейным гнездом» стал тот самый мрачный дом на набережной, больше похожий на штаб-квартиру, чем на жилище. Хоуп — теперь миссис Мориарти — жила в роскошных апартаментах, которые были её новой клеткой. Каждый день приносил новые уроки, но уже не математики, а взлома замков, составления ядов и анализа уязвимостей в охране аристократических особняков. Уильям был безжалостным учителем. Её ум, некогда жаждавший знаний, теперь с ужасом поглощал науку разрушения. Однажды вечером Уильям вошёл в её будуар без стука. — Одевайтесь. Тёмное платье, капюшон. У нас работа. Сердце ёкнуло. До сих пор её «работа» была теоретической. Она послушно надела указанное и последовала за ним в подвал дома, где её ждал Луи. Они вышли через потайной ход на пустынную улицу и скрылись в ночи. Они привели её на заброшенную верфь в Ист-Энде. Воздух был густым от запаха гниющей воды и угольной пыли. Луи бесшумно растворился в тенях, исполняя роль часового. Уильям жестом велел Хоуп спрятаться около груду ржавых бочек. Отсюда был виден небольшой освещённый участок причала. — Наблюдайте и учитесь, — тихо сказал Уильям, его голос был спокоен. — Иногда единственный способ решить уравнение — устранить лишнюю переменную. Из темноты на свет вышел человек. Неуверенной, шаркающей походкой. Даже в полумраке Хоуп узнала его. Мистер Фэрроу. Но это была лишь тень того надменного коммерсанта. Его костюм был помят и грязен, лицо осунулось, глаза лихорадочно блестели. Он был похож на загнанного зверя. — Мориарти! — его голос сорвался на визгливый крик. — Я знал, что это ты! Я всё про тебя знаю! Я расскажу всем! Всем! Уильям вышел из тени. Он был воплощением спокойствия. — Вам некому рассказывать, Фэрроу. Ваш кредит уничтожен, репутация в клочьях. Вас считают сумасшедшим. — Из-за тебя! Всё из-за тебя! — завопил Фэрроу, делая неуверенный шаг вперёд. — И она... эта девчонка... она была в сговоре! Я всё понял! В этот момент его взгляд упал на Хоуп. Их глаза встретились через полумрак. В его взгляде не было ненависти — лишь животный, беспомощный ужас и полное понимание. Он увидел её и узнал. Узнал ту, чей ум он презирал и чью жизнь хотел купить. И теперь она стояла здесь, в тени его палача. Этот взгляд пронзил Хоуп как раскалённый нож. Она хотела свободы. Хотела, чтобы он исчез из её жизни. Но не этого. Никогда не этого. — Пожалуйста... — прошептал Фэрроу, и в его голосе была детская мольба. Он смотрел на Уильяма. — Я уеду... Я исчезну... Я... Он не договорил. Движение Уильяма было стремительным и абсолютно беззвучным. В его руке блеснул тонкий стальной стилет. Один точный удар в основание шеи. Фэрроу не вскрикнул. Лишь выдохнул, и его тело мягко осело на грязные камни, как тряпичная кукла. Хоуп застыла, не в силах пошевелиться. Она слышала тихий, булькающий звук. Видела, как тёмное пятно растекается по камням под телом. Запах. Медный, сладковатый, отвратительный запах крови ударил ей в нос. Она ждала торжества. Облегчения. Но внутри был лишь всепоглощающий, леденящий ужас. Она только что стала свидетельницей убийства. Холодного, расчётливого, как решение математической задачи. И её бывший жених, человек, которого она так ненавидела, теперь лежал мёртвый у её ног, и его последний взгляд был обращён к ней. Уильям вытер стилет о плащ Фэрроу и так же спокойно повернулся к ней. — Урок окончен. Переменная устранена. Его голос вернул её к реальности. Реальности, в которой её муж был убийцей. А она... она была соучастницей. Она предоставила информацию. Она была здесь. Она видела. Что-то в ней надломилось. Тот самый холодный расчёт, та ярость, что горела в ней, — всё погасло, затопленное волной первобытного страха. Она не хотела этого. Она не хотела быть частью этого мира крови и смерти. Без единого слова, повинуясь слепому инстинкту, она резко развернулась и бросилась бежать. Она слышала, как Уильям окликнул её, но его голос утонул в рёве крови в её ушах. Она бежала по тёмным, извилистым улочкам Ист-Энда, не разбирая дороги, спотыкаясь о груды мусора. Она должна была бежать. Подальше от этого дома, от этого человека, от этого запаха крови. Вскоре огни гавани остались позади. Она выбежала на окраину города, где начинались чахлые рощи и пустыри. Ноги подкашивались, платье цеплялось за колючие кусты. Она упала, поднялась и снова побежала, задыхаясь от слёз и страха. Она не знала, сколько бежала, когда услышала за спиной грубый смех и тяжёлые шаги. — Эй, пташка, куда это ты так спешишь одна, ночью? Из темноты вышли двое мужчин с отталкивающими, тупыми лицами. В их глазах читалась неприкрытая угроза. Один из них ловко схватил её за руку, его пальцы впились в её запястье как железные клещи. — Красивая, — просипел второй, подходя ближе и проводя грязным пальцем по её щеке. — Должно быть, сбежала от какого-нибудь богатого папаши. Мы тебе найдем, где приткнуться. Хоуп попыталась вырваться, но её хватка была стальной. Она вспомнила уроки Уильяма — болевые точки, приёмы... но её тело парализовал страх. Она была мышью в лапах кошек. Один из мужчин уже занёс руку, чтобы сорвать с неё плащ. В этот момент из темноты, беззвучно, как призрак, появился Луи. Его ангельское лицо в лунном свете казалось неестественно бледным. Он не сказал ни слова. Лишь взглянул на двух громил. Их хватка ослабла. Наглые ухмылки мгновенно сменились животным страхом. — Простите, милорд... мы не знали... что она ваша... — забормотал один, отпуская Хоуп. Луи не ответил. Он просто стоял и смотрел. Этого было достаточно. Оба мужчины, пятясь и спотыкаясь, растворились в темноте. Луи повернулся к Хоуп. В его глазах не было ни укора, ни сочувствия. Лишь холодное понимание. — Брат ждёт, — произнёс он коротко. — Домой. Слово «домой» прозвучало как самый страшный приговор. Она не сопротивлялась, когда он повёл её обратно, к дому на набережной. Её побег длился меньше часа. Она была слишком слаба, слишком наивна. Мир «снаружи» оказался не лучше, а лишь иначе ужасен. Уильям ждал её в кабинете. Он стоял у камина, спиной к ней. — Импульсивность — признак незрелости ума, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы хотели свободы. Поздравляю. Вы её получили. На тридцать семь минут. И убедились, что свобода без силы — это лишь право быть съеденным волками. Он наконец повернулся. Его лицо было строгим, но в алых глазах, казалось, плясали отблески огня из камина — или может что-то иное, более тёмное. — Вы думали, наш мир — это салонная игра? Что мы боремся за ваше право читать книги? Нет. Мы воюем. А на войне есть потери. Или вы становитесь оружием, или вы — мишень. Третьего не дано. Решайте. Сейчас. Тишина в кабинете была оглушительной. Слова Уильяма висели в воздухе, тяжёлые и безжалостные, как приговор. И это стало последней каплей. Всё, что сдерживало Хоуп — страх, холодный расчёт, остатки самообладания — рухнуло в одно мгновение. Та самая тонкая нить, на которой держалось её сознание, лопнула. — ОРУЖИЕ? — её крик сорвался с губ, хриплый, разрывающий горло. Она больше не видела перед собой учителя, наставника, гения. Она видела убийцу. И она бросилась на него. Она не думала о приёмах, которым он её учил. Это было чистое, животное отчаяние. Она вцепилась в него кулаками, молотя по его груди, по плечам, чувствуя под удаками твёрдые мышцы. — Я не хотела этого! Я не хотела, чтобы он УМЕР! Я хотела СВОБОДЫ! Только свободы! Слёзы, которые она сдерживала всё это время, хлынули потоком, заливая её лицо, смешиваясь с пылью и грязью с улицы. Её тело сотрясали рыдания, такие сильные, что у неё перехватывало дыхание. — Ты МОНСТР! Ты использовал меня! Ты заманил меня в эту... эту ТЕМНОТУ! И теперь ты испачкал мне руки его кровью! Я СОУЧАСТНИК! Я... Она била его снова и снова, но её удары были слабыми, беспомощными, как у пойманной птицы. Уильям не сопротивлялся. Он стоял неподвижно, принимая её ярость, его лицо оставалось невозмутимым, лишь глаза, эти пронзительные рубины, пристально изучали её, следя за каждой судорогой её лица. И вдруг её силы иссякли. Ноги подкосились, и она рухнула бы на пол, если бы он не поймал её. Его руки обхватили её, крепко, почти грубо, не давая упасть. Она повисла на нём, безвольная, рыдая ему в жилетку, её пальцы бессильно вцепились в ткань его сюртука. — Я не могу... я не могу этого вынести... — она всхлипывала, её слова тонули в истерике. — Он смотрел на меня... в его глазах был ужас... а эти люди в лесу... их руки... Она задыхалась, её трясло в лихорадочной дрожи. Вся её гордость, всё её высокомерие, вся её вера в собственный ум — всё испарилось, оставив лишь голый, детский ужас. И тут случилось нечто, чего она никак не могла ожидать. Он не оттолкнул её. Не сказал холодной отповеди. Одна его рука продолжала держать её, не давая упасть, а другая поднялась и... легла ей на голову. Тяжёлая, тёплая. Его пальцы медленно, почти неуверенно вплелись в её растрёпанные, грязные волосы. — Хоуп, — его голос прозвучал прямо над её ухом. И он был другим. Не учительским, не расчётливым. В нём слышалась... усталость? Или что-то ещё? — Успокойся. Дыши. Он говорил тихо, приглушённо, и в этих простых словах не было ни капли привычного ему холодного превосходства. — Я не могу... — снова простонала она, зарываясь лицом глубже в его грудь, как будто могла спрятаться от всего мира в складках его одежды. — Ты можешь, — он сказал это с такой твёрдой, почти жестокой уверенностью, что это прозвучало как констатация факта. — Ты сильнее этого. Ты должна быть сильнее. Его рука на её голове не двигалась, просто лежала, тяжёлая и реальная, единственная точка опоры в рушащемся мире. — Я... я испугался за тебя, — произнёс он вдруг, и слова, казалось, дались ему с трудом. — Когда ты убежала... в тот лес... одна. Всё могло закончиться иначе. В его голосе не было нежности. Но была какая-то другая, новая нота. Раздражённая, резкая забота командира, теряющего ценного солдата. Или может что-то большее? В её истерзанном состоянии она не могла понять. Но это прозвучало искренне. Он позволил ей выплакаться, пока её рыдания не сменились прерывистыми, глухими всхлипами, а дрожь понемногу стала утихать. Только тогда он осторожно, почти с неожиданной бережностью, отстранил её, чтобы посмотреть на её лицо. Его пальцы под её подбородком заставили её поднять голову. Его глаза изучали её заплаканное, перекошенное страданием лицо. В его взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Был суровый, безрадостный анализ. — Первая смерть... всегда шок для системы. Я знаю. Но ты должна пережить это. Или сломаешься. Он вынул из кармана чистый носовой платок и, всё так же с той же странной, неуместной заботой, вытер ей слёзы с щёк, затем с её испачканных рук. — Ты не соучастник, Хоуп. Ты — свидетель. И ученик. Урок был жестоким, но необходимым. Теперь ты видишь истинную цену нашей войны. Цену свободы, которую ты так хотела. Он говорил правду. Горькую, ужасающую правду. И сейчас, стоя перед ним, всё ещё дрожа, но уже чувствуя под ногами твёрдую почву, она понимала это. Её иллюзии были мертвы. Как и Фэрроу. Она смотрела на него, на этого человека, который был и её тюремщиком, и спасителем, палачом и... кем-то, кто только что проявил к ней нечто, отдалённо напоминающее человеческую заботу. — Я... я не сломаюсь, — прошептала она, и её голос всё ещё дрожал, но в нём появилась хрупкая, но несгибаемая сталь. Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — может, тень уважения. Или просто удовлетворение от того, что инструмент не треснул. — Я знал, что не ошибся в тебе. Теперь иди. Отдохни. Завтра работа продолжается. Он отпустил её. Хоуп, всё ещё чувствуя слабость в ногах, медленно побрела к двери. На пороге она обернулась. Он снова стоял у камина, его профиль был резок и непроницаем. Но теперь она знала. За этой маской из льда и расчёта скрывалось... что-то. Что-то, что могло испугаться за неё. Что-то, что могло проявить странную, искажённую заботу. И это открытие пугало её куда больше, чем его холодность. Потому что это означало, что её борьба за выживание и свободу только что стала неизмеримо сложнее. Теперь ей приходилось иметь дело не только с гением-убийцей, но и с призраком чего-то, что могло быть похоже на... чувства.