Пэйринг и персонажи
A JOKE OUT OF THE PLAN
11 декабря 2025, 07:36
— Гель! — Максим тормошил её за плечо, и в его голосе уже слышалась металлическая нотка паники. — Ангел, проснись, хватит кочевряжиться!
Она отрубилась почти мгновенно, едва проглотив последний кусок. Пожаловалась, что голова раскалывается, и вырубилась, будто кто-то тумблер щёлкнул. Он, как последний джентльмен в этом ебучем мире, аккуратно опустил ей сиденье, укрыл поношенным пледом с запахом бензина и кофе, а под голову вместо подушки подсунул свой свитер.
И вот они в Питере. Родной, сырой, вечно недовольный. А она не просыпается. Уже десять минут, как в аду, он будил её всеми способами — щёкотал, тормошил, звал по имени. Тишина. Мёртвая, непробиваемая тишина, нарушаемая только его учащённым дыханием.
— Блять, да что же это такое… — его голос сорвался на шёпот.
Ледяными пальцами он поднёс тыльную сторону ладони к её носу и… ничего. Воздух не шевелился.
«Нет. Не может быть. Это какой-то пиздец».
— Ангелина! Нет-нет-нет! Гель! — он схватил её за плечи, тряся уже не на шутку, чувствуя, как по спине стекает ледяной пот. Сердце колотилось где-то в горле, сжимая его глотку.
С диким, животным ужасом он выхватил телефон, сорвав его с подставки с хрустом пластика. И в этот момент услышал смех. Её смех. Звонкий, живой, наглый. Он прокатился по салону, как удар хлыста, и застыл в воздухе, смешавшись с запахом старой кожи и его собственного страха. Максим замер, не в силах поднять взгляд. Просто сидел, глядя в темноту за стеклом, пока мир не перестал плыть перед глазами.
— Чего, Левин, обделался? Думал, ведьмочка откинула копыта? — она продолжала хихикать, повернувшись к нему, и постепенно смех стих, сменившись тишиной, густой и неловкой.
Он медленно поднял на неё взгляд. В его карих глазах была не наигранная, а настоящая, дикая паника, из которой он только-только начал выныривать. Грудь вздымалась часто и прерывисто. Ни слова не говоря, он резко открыл дверь, вывалился на прохладный питерский асфальт и, прислонившись к машине, достал из кармана смятую пачку «Беломора». Руки дрожали так, что с третьей попытки ему удалось прикурить. Он затянулся так глубоко, что закружилась голова, пытаясь прогнать адреналин и этот комок в горле.
— Макс? — Ангелина тихо подошла сзади.
Она видела, как нервно подрагивает его нога, отбивая какую-то лихорадочную дробь по колесу.
— Эй, я же пошутила! Расслабься, мне ещё жить и жить, ё-моё! — она обошла его и заглянула в глаза, которые всё ещё были остекленевшими, будто в тумане.
— Конченая дура. — вырвалось у него хрипло, и он резко, почти грубо, притянул её к себе, обхватив так сильно, что у неё перехватило дыхание.
В этом объятии не было ничего эротичного — только сдавленный ужас, ярость и дикое, всепоглощающее облегчение.
— Никогда, слышишь, никогда так больше не делай. А то убью своими руками, клянусь.
Она замерла, застигнутая врасплох такой raw-эмоцией. Простояла так с минуту, не зная, куда деть руки, чувствуя, как бешено бьётся его сердце. Потом мягко, но настойчиво отстранилась, и на её губах мелькнула неуверенная, чуть виноватая улыбка. Он не спешил отпускать, сцепив руки замком на её талии.
— Ладно. — её голос дрогнул, выдавая смятение. — Зайдёшь на чай, грешник? — она попыталась высвободиться, и на этот раз он разжал объятия.
— Зайду. Только, блять, без фокусов. Никаких симуляций клинической смерти, ясно? — он швырнул окурок в лужу, где тот с шипом погас, поставил машину на сигнализацию и пошёл следом за своей личной колдовкой, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу отступает.
В подъезде пахло, как в советской столовой — жареным луком, жиром и только что вытащенным из духовки яблочным пирогом. «Тётя Таня кашеварит», — автоматически подумала Ангелина. Значит, сейчас зайдёт, чтобы поблагодарить за рецепт и вручить кусок ещё тёплой выпечки. Они молча пошли по лестнице — дети из 34-й снова устроили гонки на лифте, и теперь он стоял, обиженно распахнув двери на первом этаже.
«Когда же они, мелкие дьяволята, угомонятся?» — раздражённо думала она, взбираясь на третий. Левин же боролся за свою жизнь, и для него подъём на пятый этаж был сродни восхождению на Эльбрус. В лёгких свистело, в висках стучало, а мир плыл перед глазами.
— Если я сейчас испущу дух на этой чёртовой лестнице, Ангелина Юрьевна — это будет на твоей совести. — Максим, бледный как полотно, прислонился к прохладной стене, пытаясь набрать воздуха. — Это что за испытания? То ты шутишь хреново, то твой подъезд меня добивает.
— А ты думал, в гости к настоящей ведьме — это как на курорт? Добро пожаловать в логово! — она звонко рассмеялась, начиная рыться в сумке.
— Только не говори, что ключи проебала. Умоляю. — он зажмурился, представляя, как им придётся спускаться обратно и вызывать слесаря.
— Радуйся, недотрога. — с торжествующим видом она достала заветный ключ и с лёгким щелчком открыла дверь. — Вали, ванная слева. Мой руки с мылом и прошу на кухню, буду ставить чайник.
Раздевшись в прихожей, они разошлись по квартире. За Максимом тут же увязался маленький пушистый комок — шпиц, тявкающий с подозрительным негодованием. Левин, однако, сел на корточки и позволил себя обнюхать.
— Ангелин, а как зовут эту пушистую тревогу? — спросил он, заходя на кухню с собакой на руках. И застыл. — Ой, блин… — перед ним с цветочным горшком в руках стояла Елена, мать, с выражением живейшего удивления на лице.
— И тебе не хворать, Максимка. — первая оправилась она, протягивая ему свободную руку, чуть испачканную землёй. — Зашёл на огонёк или с проверкой?
— Здравия желаю, Елена Андреева. Как ваше ничего? — он ослепительно улыбнулся, аккуратно пожимая кончики её пальцев, стараясь не запачкать.
— Моё-то крепко. А вот ты чего такой встрепанный? Будто чёрт за тобой по лестнице гонялся. — она оценивающе кивнула, пряча улыбку.
— Ваша прелестная дочь милостиво позволила мне, страдальцу, чаю испить. Обещала, знаете ли, душевное спасение через заварку. — он бросил драматический взгляд на Ангелину.
Елена фыркнула, а та, закатив глаза до потолка, метнула в него конфетой «Рафаэлло», попадая точно в лоб.
— Прямое попадание! — поймал отскочившую конфету, аккуратно опустил пса на пол, развернул фольгу и с нарочито блаженным видом отправил её в рот. — Сладко. Как твоя месть.
В этот момент в дверь постучали. Три чётких удара в дверь прозвучали как выстрелы в внезапно наступившей тишине. Все трое на кухне замерли, будто застигнутые врасплох. Пёсик, почуяв новое движение, радостно бросился в прихожую с визгом.
— Наверняка Таня с тем самым пирогом. — вздохнула Елена, вытирая руки о фартук. — Открой, дочь.
Ангелина вышла в коридор, а Максим невольно прислушался. Слышно было каждое слово.
— Здравствуй, солнышко! — раздался густой, хлебосольный голос. — Держи, как и обещала, только что из духовки. Яблочки с корицей, твой любимый рецепт. Только осторожно, форма горячая!
— Тёть Тань, спасибо огромное! Выручили, как всегда. Проходите, чайку попьём? — отвечала Изосимова, и в её голосе слышалась привычная, тёплая учтивость.
— Да нет, я ненадолго… — и тут голос тёти Тани понизился до конспиративного, доверительного шёпота, который, однако, прекрасно долетал до кухни благодаря акустике хрущёвки. — Это кто ж у вас мужчина-то в прихожей? Обувь большая, мужская. Неужто женишок нагрянул? Та-а-акой статный, я поглядела, когда ты дверь открывала!
В кухне воцарилась мёртвая тишина. Елена подняла бровь, с интересом глядя на Максима. Тот, в свою очередь, сделал глоток воды, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица, но уголок его рта дёрнулся.
Раздался звонкий, чуть нервный смех колдовки.
— Тётя Таня, упаси господи и все святые! — воскликнула она с такой искренней, почти панической отторгающей энергией, что у Максима внутри что-то ехидно кольнуло. — Да это же Максим, мой… коллега по цеху, можно сказать. Друг. Просто друг. Завез меня, вот и зашёл чайку испить, чтобы не обижался, что я в машине чуть не уснула навеки.
— А-а-а, друг… — протянула тётя Таня, и в этом «друге» слышалось море неподдельного скепсиса и разочарования. — Ну, как знаешь, дочка. Дружба дружбой, а… в общем. Пирог не забудь в духовку на пять минут, корочка хрустящей будет. Всего доброго!
Дверь закрылась. Ангелина вернулась на кухню, неся в руках старую советскую эмалированную форму, от которой валил соблазнительный пар с ароматом корицы и антоновских яблок. Лицо её было слегка розовым, но не от жара пирога.
Она поставила форму на стол и встретилась взглядом с Максимом. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на неё с ленивым, хищным любопытством.
— «Просто друг». «Упаси господи». — он произнёс это медленно, растягивая слова, будто пробуя их на вкус.
В глазах играли смешинки, но где-то в глубине, на самом дне, мелькнула быстро погасшая искорка чего-то острого, почти обиды.
— Звучит так, будто я тебе корягу в ботинок подсунул, а не жизнь, можно сказать, спас сегодня.
— А ты что хотел? — огрызнулась женщина, суетливо включая электрический чайник. — Чтобы я ей стала объяснять про питерских магов, про твой взрывной характер и про то, как ты чуть не поседел, пока я прикалывалась? Она бы тут же «скорую» и участкового вызвала. «Друг» — это безопасно. Это нормально.
— Нормально. — кивнул Максим, доставая из пачки ещё одну сигарету, но, поймав строгий взгляд Елены, лишь покрутил её в пальцах. — Понял. Я для всех тёть Татьян — просто друг. А для тебя я кто, Ангелина Юрьевна? — вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неожиданно прямой.
Елена, почувствовав накаляющуюся атмосферу, сделала вид, что её невероятно увлёк процесс пересадки герани. Но ухо, конечно, было настороже.
— Для меня ты — Максим Левин. — отрезала Изосимова, расставляя чашки с таким звоном, что казалось, они вот-вот треснут. — Человек, который сейчас на кухне у моей матери устраивает из мухи слона. Хочешь чай или продолжишь этот допрос с пристрастием?
Он вдруг рассмеялся. Злорадно и громко.
— Ладно, ладно, не кипятись, колдунья. — он поднялся, подошёл к форме с пирогом и глубоко, с закрытыми глазами, вдохнул аромат. — Тётя Таня, конечно, мастер. Пахнет тут теперь… как дома. — он открыл глаза и посмотрел на знакомую уже без насмешки, а как-то просто, устало. — А «упаси господи» — это, конечно, приятно. Сердечно. Прямо по-дружески.
Она замерла с заварником в руке. Покраснела уже по-настоящему, от переносицы до щёк.
«Чёрт, я же действительно ляпнула это как-то слишком резко…»
— Макс… — начала она, но он махнул рукой.
— Забей. Всё и так ясно. — он вернулся к своему стулу. — Наливай чай. А потом я всё-таки попробую этот пирог, ради которого, выходит, я и поседел. Должен же быть в этой истории какой-то бонус, кроме статуса «ходячего кошмара» для твоих соседей.
Елена, не выдержав, тихо фыркнула. Напряжение слегка спало, сменившись знакомой, чуть едкой, но комфортной для них обоих игрой. Но что-то висело в воздухе. Что-то недоговорённое, щекотливое, что тётя Таня своим простым вопросом вытащила на свет божий, как червяка из яблока. И теперь это «что-то» тихо шевелилось между ними, пока чайник на кухне выходил на свой оглушительный, кипящий свист.
Чай пили в густом, но уже не столь напряжённом молчании, нарушаемом лишь звоном ложек и восхищёнными вздохами Максима по поводу пирога. Тётя Таня и правда была мастером — корочка хрустела, начинка таяла во рту, пахло детством и какой-то невероятной, земной добротой.
— Ну что, Максимка, на вторую ночь, глядишь, останешься? — неожиданно, с деланной небрежностью спросила Елена, доедая свой кусочек. — На улице-то уже кромешная тьма, да и дождь, слышите, забарабанил.
Все замолчали, прислушались. И правда, по стеклу кухонного окна застучали первые тяжёлые капли, быстро перерастая в сплошной шумный поток. Питерский дождь. Не дождь, а полноценный потоп, будто небо прорвало.
— Мама, он взрослый мужик на своей колымаге. — закатила глаза колдовка. — Доедет.
— В таком-то угаре? — мама бросила многозначительный взгляд на потемневшее окно, где фары проезжающих машин расплывались в мокрых бликах. — Да его на первом же повороте или в кювет, или гаишники скрутят. Ты ж сама говорила, он тебя, извини, с того света вернул — нервы-то не железные. Негоже сейчас за руль.
— Что поделать, Ангел. — Максим, поймав взгляд Ангелины, развёл руками с театральным смирением. — Мама плохого не посоветует. Я, конечно, герой-спасатель, недруг и кошмар для тёть, но против законов физики и питерской погоды не попрёшь. На моей резине в эту хлябь — чистой воды самоубийство, долбоебизм в квадрате.
— Прекрасно. Просто заебись. — пробормотала женщина, отодвигая чашку.
Внутри у неё всё сжалось в один тугой, тревожный комок. Мысли скакали: где он будет спать? Диван? Постельное? Этот его взгляд, который он бросает, когда думает, что я не вижу…
— На диване в гостиной место есть. — как будто прочитав её мысли, сказала Елена, вставая и начиная собирать посуду. — Постелю свежее бельё. Ангелина, покажешь, где в шкафу подушки и одеяло. А я, пожалуй, пойду, сериал мой начинается. — и она вышла из кухни, оставив за собой шлейф едва уловимой, довольной улыбки.
Наступила гулкая тишина, заполненная лишь шумом дождя и навязчивым тиканьем кухонных часов. Максим откинулся на стуле, изучая её лицо.
— Ну что, хозяйка? Где тут у вас лагерь для невостребованных «друзей» разбивают? — спросил он, и в его голосе снова зазвучала та самая, чуть опасная игривость.
— Иди за мной, несчастный путник. — вздохнула она, поднимаясь.
Она повела его по узкому коридору мимо своей комнаты, дверь была прикрыта, и он украдкой бросил взгляд в щель, уловив всплеск бардово-лилового цвета — её покрывало, в маленькую гостиную. Комната была уютной, заставленной книжными полками и старой мебелью. Диван, и правда, раскладной.
Она молча, почти агрессивно, начала рыться в стенном шкафу, вытаскивая подушки, одеяло, пододеяльник. Вещи пахли нафталином и спокойствием.
— Держи. — бросила она ему в руки стопку белья. — Сам справишься или помощь требуется?
— Справлюсь. — он принял груз, их пальцы ненадолго соприкоснулись. — Если что, кричи. Буду героически пробираться к тебе через всю квартиру на помощь.
— Упаси бог. — вырвалось у неё снова, но на этот раз беззлобно, почти машинально. Она отвернулась, чтобы скрыть внезапную теплоту в щеках. — Ванная там же, где и была. Зубную щётку новую дам. И, Макс…
— Да?
— Только не храпи. И не шляйся по ночам. Додошка будет охранять, он на любой шорох — как на стрёме.
— Услышу лай — сразу пойму, что это не грабители, а ты пытаешься пробраться на кухню за добавкой пирога. — пошутил он, и вдруг его лицо стало серьёзным. — Ангел. Спасибо. За ночлег.
— Не за что. — она мотнула головой, чувствуя себя неловко. — Это… нормально.
— Да-да, я уже усвоил. Здесь всё «нормально» и «по-дружески». — он усмехнулся, и в этой усмешке не было злости, только какая-то усталая ирония. — Спокойной ночи, Андреева.
— Спокойной, Николаев.
Она почти бегом ретировалась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце билось как сумасшедший дятел в черепной коробке. С улицы доносился убаюкивающий шум дождя. И тишина. Тишина из-за двери, где сейчас он, Макс, расстилает простыни на её диване в её квартире.
Через час квартира погрузилась в сон. Елена давно похрапывала за своей дверью. Ангелина ворочалась, прислушиваясь. Ни звука.
«Уснул, чёрт. И хорошо».
И тут она услышала. Тихое, почти неслышное поскрёбывание. Потом — крадущиеся шаги по коридору. Её мышцы напряглись. Шпиц в корзинке у кровати заворчался, но не залаял.
Шаги замерли у её двери. Пауза, растянувшаяся на вечность. Потом — едва уловимый скрежет, будто кто-то прислонился лбом к дереву.
И тихий, хриплый шёпот, который она скорее почувствовала, чем услышала:
— «Упаси господи… А ведь, чёрт побери, хочется».
Сердце у неё ушло в пятки, а потом взметнулось к самому горлу, горячим, тяжёлым комом. Она замерла, не дыша, вся превратившись в слух. Но больше не было ничего. Только отчаянная тишина да стук её собственной крови в висках. И эти слова, висящие в темноте, ясные и невыносимые.
Через минуту тихие шаги удалились обратно в гостиную. Дверь приоткрылась и так же тихо закрылась.
Ангелина выдохнула. Руки дрожали. Она потянулась к телефону, потом отшвырнула его.
«Боже, что это было? Сон? Галлюцинация от переутомления?»
А с другой стороны двери, растянувшись на слишком коротком диване и уставившись в потолок, Максим Левин кусал костяшку собственного большого пальца, пытаясь заглушить бешеный импульс, заставивший его подняться и подойти к её двери.
«Идиот. Конченый, беспросветный идиот. Нормально, Левин, нормально — приехал, напугал её, напугался сам, остался ночевать и чуть не начал выть под дверью, как последний долбоёб».
Он закрыл глаза, но перед ним стояло её лицо в момент, когда она сказала «упаси господи». Не то чтобы обидно. Противно. Противно до острой, физической тошноты.
На кухне капал кран. На улице лил дождь. Две двери в одной квартире. И между ними — целая вселенная из невысказанного, страха, притяжения и этих трёх дурацких, святых слов.
Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.