Пэйринг и персонажи
FATE IS A VILLAIN
12 декабря 2025, 04:26
Сон Максима отступил не под натиском будильника, а под двойным ударом. Сначала в сознание вполз сладковато-горький, невероятно цепкий запах свежесмолотого кофе — запах, который действовал на него, как собачий свисток. Потом что-то теплое, мокрое и навязчивое принялось методично облизывать его пальцы, свисающие с края дивана. Левин приоткрыл один глаз. В сантиметре от его носа сидел Додошка, померанский шпиц цвета снега, и смотрел на него черными, как маслины, бусинками-глазками, полными собачьего долга и ожидания завтрака.
— Да чтоб тебя, пушистая крыса. — хрипло проворчал Максим, отдергивая руку и садясь.
Весь его позвоночник встревоженно хрустнул, как коробка с сухим завтраком. В квартире стояла блаженная, сонная тишина, нарушаемая лишь ритмичным постукиванием ножа о разделочную доску из кухни.
«Колдовка уже на ногах».
Он потянулся, с наслаждением чувствуя, как ноют непривычные мышцы после сна на чужом, хоть и удобном, диване, и побрел в ванную. Умылся ледяной водой, от которой аж перехватило дыхание, взъерошил мокрые волосы и, как опытный диверсант на учениях, босиком, абсолютно бесшумно, направился к источнику вожделенного аромата.
Ангелина стояла к нему спиной, сосредоточенно нарезая сыр. Она была в огромной, до пят, футболке и, судя по всему, больше ничего. Ее волосы, сбившиеся в восхитительный беспорядок, золотились в косом утреннем луче. Максим замер в дверях, впитывая эту картину: тишину, уют, ее сосредоточенный профиль. А потом, не выдержав, сделал шаг и обхватил ее за талию, прижавшись спиной к ее спине.
Эффект был впечатляющим. Она взвизгнула нечеловеческим голосом, подпрыгнула на месте, словно ее укусили, и метнула кусок сыра в потолок. Нож с лязгом полетел в раковину.
— Левин! Ебаный в рот! — выдохнула она, обернувшись, прижимая руку к груди.
Ее глаза были круглы от испуга и запоздалой ярости, сердце колотилось так, что било в ребра.
— Я тебя сейчас сама на тот свет отправлю, бесплатно и без музыки! Ты че, тварь, молча подкрадываешься?!
Максим, не в силах сдержаться, залился таким громовым, искренним хохотом, что Додошка с испуганным визгом рванул под стол. Он держался за живот, слезы выступили на глазах.
— Прости, прости! — выдавил он сквозь смех. — Ты так… серьёзно сыр резала! Не удержался! Лицо у тебя было, как у снайпера на задании!
— Идиот конченый! — она швырнула в него кухонным полотенцем, но гнев уже сменялся облегчением.
Адреналин отступал, оставляя после себя слабость в коленях и странное желание тоже засмеяться.
— Чтоб у тебя… Чтоб у тебя… — она искала достойное проклятие, но нашла только: — Кофе остыл, кретин!
— О, святое слово! — он моментально перестроился, утирая слезы, и потянулся к чашке, стоявшей на столе. Аромат ударил в нос, мгновенно проясняя мысли. — Ты не просто колдунья, ты волшебница кулинарная.
Завтрак прошел в легком, покачивающемся ритме примирения. После, когда тарелки были пусты, Ангелина кивнула на дверь в спальню:
— Поможешь постель убрать, раз уж так стремишься быть полезным?
Они вдвоем стягивали простыни, и воздух наполнился запахом ее духов, сна, чего-то глубоко личного. Максим ловил этот запах, стараясь запомнить. Потом он переоделся в свои вещи, собрал свой нехитрый рюкзак.
— Ну, я тогда поехал. — сказал он, стоя в прихожей.
Между ними повисла та самая неловкая прощальная пауза.
— Счастливо, волчара. — кивнула она, не глядя ему прямо в глаза. — Не разбей свою колымагу.
— Постараюсь. — он ухмыльнулся, повернулся и вышел, захлопнув дверь.
Звук его шагов затих в подъезде. Женщина вздохнула и облокотилась о косяк. Квартира внезапно стала казаться слишком большой и очень тихой. Чтобы заглушить эту тишину, она решила устроить генеральную уборку, настоящую битву с хаосом. До ее поезда в Москву на съемки еще целых шесть часов.
Вечер. Поезд «Сапсан», Санкт-Петербург-Москва. Купе №7.
Ангелина, с трудом волоча за собой чемодан на колесиках, который вел себя как упрямый ослик, втиснулась в свое купе. Она была измотана уборкой, дорогой до вокзала и предвкушением предстоящей нервотрепки на проекте. Единственное, на что она надеялась, — что ей не подселят какую-нибудь болтливую бабку с авоськами, пахнущими селедкой. Она открыла дверь. И застыла на пороге, будто наткнувшись на невидимую стену. У окна, развалившись в кресле и смотря в телефон, сидел Максим. Его рюкзак был брошен на верхнюю полку. Мозг её на секунду отказался обрабатывать информацию. «Галлюцинация. Устала. Сейчас моргну, и его не будет». Она моргнула. Он не исчез. Наоборот, поднял на нее глаза. На его лице сначала промелькнуло удивление, которое почти мгновенно сменилось широкой, победной, до ушей, ухмылкой. — Ну надо же, какие люди в Голливуде! — протянул он, и в его голосе звенела неподдельная, дикая радость. — Я думал, мне опять до самой Москвы с тёткой, обсуждающей рецепты соления огурцов, придется ехать. А тут — прямо праздник какой-то! Ангелина, наконец, смогла пошевелиться. Она закатила чемодан в купе и с силой прикрыла дверь. — Левин… — произнесла она медленно, с расстановкой, подходя к нему. — Это что, блять, такое? Это твои шутки колдунские? Ты меня по GPS отследил, окаянный? Он поднял руки в знак полной невиновности, но глаза пылали озорством. — Клянусь своей репутацией городского сумасшедшего — нет! — заверил он. — Чистая, кристальная, ебучая случайность! Билеты-то мы оба через общий продюсерский центр брали, вот нас автоматически и в одно купе воткнули. Рандом, Гель, просто рандом! Хотя… — он прищурился. — Может, и не случайность. Может, сама судьба, понимая, что смотреть на тебя всю дорогу — одно удовольствие, нас и свела. — Заебал уже со своей судьбой. — буркнула она, с силой швыряя свою сумку на верхнюю полку напротив. Она сняла куртку и упала на свое сиденье, смотря на него исподлобья. Чувства метались внутри нее, как пойманные птицы: дикое раздражение, нелепая радость, недоверие, облегчение. — И что теперь? Весь путь до прибытия будем друг на друга пялиться? — Ну, можно и поговорить. — предложил Максим, откладывая телефон. — Например, о том, что ты, когда пугаешься, материшься, как сапожник. Или о том, что твоя квартира после уборки, наверное, блестит, как операционная. Или… — он наклонился вперед, и его взгляд стал пристальным, почти серьезным. — О том, за кого мы, собственно, будем болеть на этой «Битве». И стоит ли нам друг друга на дуэли мочить, если выпадет ещё один шанс. Поезд тронулся, плавно набирая ход. За окном поплыли уходящие сумерки питерских окраин. Ангелина смотрела на него, на этого наглого, харизматичного, абсолютно непредсказуемого актёра, и вдруг острая грань раздражения внутри нее сломалась. Уголки ее губ дрогнули, потом поползли вверх. — Ладно, черт с тобой. — сдалась она, и в голосе ее впервые за этот день прозвучала расслабленность. — Только давай без твоей экстрасенсорики на ближайшие четыре часа. И без попыток нюхать мои волосы. Договорились? Максим изобразил на лице картину глубочайшей скорби, приложив руку к сердцу. — Ты жестокий человек, Изосимова. Лишаешь меня простых радостей. — но следом его лицо снова озарила та самая, беспардонная, живая ухмылка. — Но ладно. Договорились. Начнем с простого. Есть че пожевать? Ангелина фыркнула, копаясь в сумке. Звук был таким же колючим, как утренняя крапива, но теперь уже без яда. — Что ж ты за провидец такой, коли себя даже бутербродом обеспечить не можешь? — она достала аккуратно завёрнутый в фольгу пакет и с чувством бросила его ему на колени. — На, с голоду не помри. А то вдруг судьба тебя за твои грехи и вправду к бабке с огурцами приведёт в следующий раз. Фольга шуршала, будто шептала какую-то тайну. Максим развернул её с церемониальностью священника, открывающего скрижали. Внутри лежали два бутерброда — не «по-быстрому», а сделанные с душой: на ломтиках бородинского хлеба аккуратно лежал слайс копчёной курицы, лист салата и кружок помидора. — О, магия! — воскликнул он преувеличенно восхищённо. — Пищевая магия — сильнейшая из наук! Он откусил большой кусок, зажмурился от удовольствия и несколько секунд молча жевал. За окном уже совсем стемнело, в чёрном стекле отражались их смутные силуэты и яркие огни купе. Вагон мягко покачивался, создавая интимный, оторванный от мира кокон. — Что? — спросила колдовка, видя, как он её изучает. — Ничего. Просто думаю. Мы с тобой уже, получается, весь день вместе. Утро, вечер. Прямо какой-то… марафон на выживание. — Для тебя, Левин, общение со мной — это всегда марафон на выживание. — парировала она, но уже без прежней остроты. Она достала бутылку воды, сделала глоток. — Или ты думал, я в поезд чипсы да пиво беру? — С пивом было бы веселее. — С тобой и на воде не соскучишься. Так что, кого на дуэль вызвал бы? — она перевела разговор на его же вопрос, откинувшись на спинку кресла. Вопрос висел в воздухе, острый и профессиональный. Максим доел бутерброд, тщательно вытер пальцы салфеткой, его лицо стало сосредоточенным. — Честно? — начал он, глядя не на неё, а в тёмное окно, где мелькали редкие огни. — Вызвал бы Руденко. Зазнался конкретно. Уже не колдует, а позёрствует. Хочется ему в самые блядские глаза заглянуть и спросить: «Тимоха, а где тут у тебя настоящий, не на камеру, страх? Иль ты, клоун, решил такой вот хуйнёй заниматься?» — в его голосе прозвучала редкая, почти неуловимая нота презрения, смешанного с уважением к мастерству. Ангелина молчала, слушая. Она знала, о чём он. Шоу — это шоу, но внутри их «братства» были свои счёты, своя иерархия, своя «кухня», пахнущая не кофе, а потом нервами и амбициями.Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.