Мизерикордия

— О появлении Равновесных заранее не известно никому, — начинает Эрртруар, тщательно взвешивая каждое слово, — даже когда вы рождаетесь, вас сложно вычислить. Но Иегова — могущественная сущность и ему, как ни крути, многое подвластно. К тому же он прекрасно понимал, что творит дурное дело, рассорив людей с «языческими» богами, и потому ожидал получить нож в спину. Каким образом он понял, что ты — это ты, мне не известно, но это не меняет сути. Узрев того, кто может ему помешать, а иную причину твоего прихода допустить сложно, он тут же стал предпринимать меры по твоему устранению, и ему очень кстати подвернулся Ветер. Последний, хоть и называет себя демоном, по сути им не является. В отличие от нас, вынужденных использовать человеческие тела, он может находиться среди людей без всяких ограничений. Демоны служат Князю тьмы и преданы ему бесконечно. Ветер же не предан никому, перемещается где и как хочет, лишен каких бы то ни было принципов и привязанностей. Его сущности нет даже названия. Такие, как он, часто становятся наемниками у тех, кто больше заплатит. Я спросил, что пообещал ему Иегова за услугу, и он ответил, что ему предложили лучшее место в иерархии нового и «единого» бога. Что-то вроде главного святого, как нынче принято говорить у людей. — Если Ветер никому не служит, зачем ему место в какой-то иерархии? По мере рассказа Абигора, мне все больше становится не по себе. Немногие в жизни сталкиваются с ситуацией, когда их мир полностью переворачивается с ног на голову. — Трудно, наверное, скитаться всю бессмертную жизнь, — философски замечает демон, — кстати, не факт, что, получив место, Ветер задержался бы на нем долго. Через пару сотен лет ему бы надоело, и он отправился бы за новыми впечатлениями. Итак, он принял предложение, пообещав устранить некстати появившегося Равновесного, но, присмотревшись к тебе, еще совсем маленькому хорошенькому мальчику, решил, что время терпит. Ничего дурного не случится, если он с тобой немножко поиграет. Так у тебя появились сны про чудовище. Парадоксально, что ты научился находить в них удовольствие. Как бы то ни было, Ветер действительно собирался сделать так, чтобы однажды ты не проснулся, но слишком затянул время. Отвлекся на что-то. Это в его свойствах, он вообще очень легко забывает о своих обязанностях и обещаниях. Исчез куда-то, упустил несколько лет, а когда вернулся, понял, что справиться с тобой не так уж просто. У него уже не хватало сил утянуть тебя «в сон», а, по сути, запереть в одном из отсеков Подмирья. Теперь ему требовалось твое добровольное согласие. — Разве может демон не справиться с ребенком? — не верю я своим ушам. — Ты просто не осознаешь своих сил, — парирует демон, — не осознавал их и тогда. Разумеется, ты более уязвим, чем демоны. Тебя можно убить, поскольку ты, в отличие от нас, не обладаешь бессмертием. Однако это не означает, что ты слабее Ветра. — Даже так? — поражаюсь я. — Именно, — подтверждает Эрртруар, — если бы Ветер не ограничил твои возможности, об этом чуть позже, ты мог бы легко справиться с ним. Но давай по порядку. Итак, увести тебя в сон Ветер не мог. Убить ему не позволял негласный закон. Так что ему ничего не оставалось делать, как находиться рядом и, по мере возможности, пытаться выполнить свою работу. Вэл Адам возник весьма вовремя. Воистину, эта случайная встреча могла стать для тебя роковой. Вначале Ветер умело играл на твоем чувстве гордости, присущем всем аристократам, и чуть было не довел тебя до самоубийства. — Я тогда решил, что резать себя слишком больно, — помимо воли улыбаюсь я, — и не стал продолжать эксперимент. — А после того, как затея не удалась, — продолжает Абигор, — вложил тебе в руки нож, предварительно намекнув, что Адама необходимо убить. Ветер не мог представить, что у неопытного мальчишки хватит сил и хладнокровия зарезать взрослого мужчину. Все должно было быть иначе. При попытке нападения Адам прихлопнул бы тебя, как муху, и преспокойно скрылся. Однако ты вышел победителем. — Я думал, Ветер мне помог. — Если бы Ветер хотел тебе помочь, то избавился бы от Адама сам, не подвергая твою жизнь опасности, — саркастически хмыкает Эр, — убить человека труда не составляет. Ты не думал об этом? — Нет, — признаюсь я, — не думал. Он мне уже тогда очень нравился. Я был совершенно им очарован, если не влюблен. Но позже именно Ветер спас меня от похотливых маменькиных дружков и отвез в дом, «которого нет на земле». Что ты на это скажешь, Эр? — Маменькины дружки в крайнем случае тебя бы просто изнасиловали, и то вряд ли, поскольку, ты не поверишь, не все мужчины в Альгерте предпочитают мужчин. И уж абсолютно точно не убили бы. Что произошло в доме, «которого нет на земле»? — вопросом на вопрос отвечает Эрртруар. — Ветер подарил мне пентаграмму, — вспоминаю я, — точнее, нет. Он сказал, что не должен мне ничего дарить и попросил Ангела надеть ее мне на шею. Я тогда не понял, отчего демон не мог сделать мне подарок сам, да и теперь тоже не понимаю. — Оттого, что пентаграмма — сильнейший и опаснейший артефакт, — объясняет Абигор, — несущий забвение, блокирующий силы и лишающий возможности летать. Сделал ее или добыл откуда-то Иегова, сотворить подобное демонам не под силу. Бог видел, что Ветер не справляется, но, поскольку никто другой за такую грязную работу не брался, отстранять его не спешил и решил помочь. Ты как раз вступил в пору юности, и твои способности вот-вот должны были раскрыться. Пентаграмма призвана была этому помешать. Беда в том, что вещь эта настолько мощная, что может навредить любому, взявшему ее в руки, причем каковы будут последствия — заранее не известно. — Господи, Эр, — я с ужасом вспоминаю, что и Конвей, мой слуга, и Роттгер, и, наверное, кто-то еще ее касались, — она на людей так же действует? — Успокойся, Равновесный, — утешает Абигор, — на людей она не действует. Люди слишком толстокожи, чтобы ощутить столь тонкую материю. Дождавшись моего облегченного выдоха, Эр продолжает. — Не знаю, что хуже, Гленн — забыть о том, кто ты есть, стать слабым, как котенок или разучиться летать. Ветер проверять на себе влияние пентаграммы не хотел, а Ангела было не жаль. Вот он и поручил ему преподнести тебе подарок. — Скажи, Эр, — меня посещает внезапная догадка, — Ангел из-за пентаграммы так и не обзавелся крыльями, несмотря на то что стал любовником самого Князя? — Да, — кивает демон. — А я еще над ним насмехался. Как же мне теперь стыдно за неосторожно брошенные слова! Никто, конечно, не заставлял Ангела тыкать мне ножом в спину, но если бы я знал обо всем, ни за что не стал бы обижать юношу. — Ты слишком добр, Равновесный, — замечает Эрртруар. — Едва ли, — печально возражаю я и прошу, — расскажи, что было дальше. Абигор поднимается из кресла, делает несколько шагов, разминая затекшие мышцы. Расправляет сияющие сталью крылья с синим отливом и доверительно сообщает: — Знаешь, Гленн, это великое счастье — не лишаться крыльев, даже будучи в человеческом теле. Я без них, как без рук. Хуже, чем без рук. Не могу представить, что останусь без крыльев хоть на минуту. — Ух ты, — восхищенно выдыхаю я, разглядывая представшее взгляду чудо, — какие красивые! Из чего они у тебя, Эр? Железные? Можно потрогать? — Не стоит, — мягко отводит мою уже протянутую руку явно польщенный комплиментом Эр, — не знаю, из чего они, никогда об этом не задумывался, но лучше не трогай — порежешься. Они настолько острые, что проходят сквозь любую материю, хоть камень, хоть плоть, как нож сквозь масло. Лучше скажи, что ты почувствовал после того, как на тебя надели артефакт? — Сразу, вроде, ничего, — задумчиво отвечаю я, — но после у меня часто болела голова, иногда просто невыносимо. И еще мне бывало грустно. Не так грустно, как обычным людям, а прямо муторно на душе, и, как правило, без особых причин. — Неосознанное сожаление о том, что потерял, сам того не ведая, — тихо произносит Абигор, пару раз проходится по комнате из угла в угол, убирает смертоносные крылья и вновь забирается в кресло, — дальше обстоятельства вновь сыграли на руку Ветру. Безумие твоей матушки прогрессировало. Твоему «лучшему врагу» и делать-то ничего было не нужно, только убраться на безопасное расстояние и наблюдать. Он был совершенно уверен, что ты замерзнешь насмерть и до сих пор отчаянно злится, что этого не произошло. Не представляешь, как он треснул по столу, когда вспоминал тот эпизод. «Нет, ты скажи, Эр, это нормально? Любой бы сдох без одежды на морозе, но нет, этот гаденыш и тут выкрутился!». Ладно, извини, не буду лишний раз бередить твои раны. Ты никак не хотел умирать, хоть жизнь твоя несколько раз висела на волоске. — Будучи в монастыре, я впервые увидел Альгерту. В смысле, Альгерту в человеческом обличие. И еще разговаривал с мертвыми, — добавляю неизвестно зачем. — Не может быть! — недоверчиво восклицает Эрртруар. — Почему нет? Признаться, я удивлен подобной реакцией. Видеть Альгерту и говорить с ней давно стало для меня привычным. Жаль только, разговариваем мы, как правило, на неприятные темы. Хотя держава сама говорила, что она «не хорошая девочка», не о цветочках и бабочках же с ней болтать. — Ограничитель должен был полностью исключить любую возможность твоего общения с потусторонним миром. Со всеми его обитателями кроме, разве что, Ветра, — сверкает глазами Абигор, — черт побери, Гленн, насколько же ты силен, если способен пробить такую стену?! Это невероятно! — В раннем детстве я видел эльфов, — не могу удержаться от хвастовства, видя восхищение демона. Чертова гордыня! — Дети не могут видеть эльфов. Даже Равновесные, — сомневается Абигор. — А я мог! Эр разводит руками. — Это действительно невероятно. Мне нужно время для того чтобы с этим свыкнуться, Гленн, а пока я тебе еще кое-что расскажу. Звездный час Ветра настал, когда ему стали известны намерения Ульриха. Энтон собирался убить тебя в любом случае, независимо от того, позволили бы ему принять постриг или нет. Он сам во всем виноват, но в чем-то я с ним готов согласиться — то, что ты с ним сделал, не прощают. Ветер облегчил ему задачу, выманив тебя в Гентеровский дворец и отправив одного назад поздно вечером. В садике позади дворца цвели розы, много-много роз разных оттенков. Их аромат смешивался с запахом растущих тут же пряных трав. «Ты мне нужен. Очень нужен, — сказал тогда Ветер, срывая золотисто-пурпурную розу и протягивая ее мне, — это «Amour Dei», прекрасный и редкий сорт». Боже, как я был глуп и наивен, принимая слова любви за чистую монету! Однако демонстрировать слабость перед Эром мне не позволяет гордость, и потому я задаю вполне практичный вопрос. — Ветер предостерегал меня по поводу Гентера. Зачем? — Полагаю, Ветер не был до конца уверен в успехе предприятия, учитывая, что раньше тебе всегда удавалось выходить сухим из воды. Ему было совсем не выгодно, чтобы у тебя появился сильный друг, и потому он заранее постарался настроить тебя против Гентера. На всякий случай. То же, кстати, касается Эдмона Энгла. Попади ты под его влияние, стань оборотнем — и все, Ветру уж точно было бы никогда с тобой не справиться. Эффектная гибель волка была выгодна в первую очередь не тебе, а Ветру. Рассказывая ужасные вещи про Гентера, Ветер полагал, что твое доброе сердце проникнется отвращением к «главному мерзавцу Рьяна». Почему, кстати, этого не произошло, учитывая, что Ветер в кои-то веки не врал? — Не знаю. Никогда не анализировал свое отношение к Гентеру. Он просто сразу мне понравился, к тому же спас жизнь. Мне хотелось быть на него похожим. Может быть, это именно тот случай, когда говорят «встретились родственные души»? — Возможно, дело было в том, что живой, настоящий Гентер оказался уникальным и интересным, а неких абстрактных барышень, служащих удобрением для его прекрасных роз, я в глаза не видел? Эрртруар смеется. У него красивый низкий смех. Тихий, но пробуждающий у меня внутри ответную вибрацию, словно мы вошли друг с другом в резонанс. Я фыркаю, дарю демону ответную улыбку и тут же осекаюсь. Стоп. Что-то не так. — Ты лжешь, Эр. Ты лжив, как все демоны. Ты ничем не лучше Ветра. Нет, ты во сто крат хуже! Абигор вздрагивает, выпрямляясь в кресле. Черный смерч проходится в дюйме от его лица, пока не задевая плоть, но откровенно угрожая. Бумаги на столе взвиваются в воздух, кружат по комнате. Это не слепая ярость, готовая выжечь дотла, на это раз я прекрасно ее контролирую. Общаясь с демонами, превращаешься в чудовище. Я с каждой минутой становлюсь сильнее, Эр, и больше никому не позволю себя обманывать. Вот так-то. — В чем дело? — решается на вопрос Абигор. Все-таки он очень мужественный, что есть — того не отнять. Другой на его месте постарался бы унести ноги, — отчего ты решил, что я лгу? — Оттого, — четко и холодно отвечаю я, слегка поводя рукой вправо и влево, наблюдая, как смерч послушно повторяет мое движение, — что Ветер послал мне на помощь бесенка. Если бы он подстроил убийство, зачем бы ему было мне помогать? Как ты считаешь, Эр? Что-то пошло не так? Ты прокололся на ровном месте? — Я задавал Ветру тот же вопрос, — Абигор смотрит мне в глаза, игнорируя движение смерча, — он мне ответил, правда, для этого пришлось порядком его напоить. Я могу показать тебе, как в прошлый раз. Хочешь ли ты это видеть, Гленн? — Хочу. На темном стекле окна возникает четкая картинка. Расхристанный раскрасневшийся Ветер тянется к бокалу с вином, залпом опрокидывает напиток в себя и с силой швыряет сосуд в стену. Бокал разлетается на мелкие осколки. — Ненавижу его, — хрипло смеется демон, — ненавижу! Ненавижу всех Равновесных! Ненавижу их гребаную способность внушать любовь! Не попадись на эту удочку, Эр. Надеюсь, ты в него еще не влюбился? Тебе повезло, что ты бесчувственный солдафон, и эмоции тебе чужды. Хотел бы я быть таким, как ты. Этот щенок, понимаешь, этот, мать его, щенок испортил мне жизнь! У меня же был идеальный план. Ульрих должен был его грохнуть. Даже если бы что-то пошло не так, Гленн умер бы от потери крови. Я все продумал до мелочей! И тут, в последний момент, я дал слабину. Глупый дурак, пожалел мальчишку. Что мне на это сказал хозяин, повторить не смогу, но, поверь, лучше бы ни тебе, ни мне этого никогда не услышать. Я только дал Гленну крошечный шанс, ну, в самом деле, чем мог помочь слабый бесенок? Просто подумал: мальчишка все равно сдохнет, так хоть совесть моя будет чиста. Совесть, представляешь Эр? Гребаная совесть! Что ты так смотришь? Я в него втюрился, хотел его до одури. Какая, к черту, Иегове разница, как бы я выполнил его задание? Мне велено было вывести щенка из игры, не важно, как. Я хотел его себе! Забрать с собой, увести, сожрать! Каждую секунду времени я разрывался между хозяином и любовью к этому мелкому выродку! Думал, если он осуществит свою мечту, получит Альгерту, наиграется, то рано или поздно будет принадлежать мне безраздельно! Ненавижу Равновесных с их любовью! — Все-таки он любил меня, — тихо говорю я в пустоте образовавшейся паузы, пока Ветер прикладывается к горлышку бутылки. — Тебе нужна такая любовь, Гленн? — так же тихо спрашивает Эрртруар. — Нет. Слово, как тяжелый перстень Альгеров, медленно соскальзывающий со льдины и исчезающий в темной глубине воды. — Все с ним было не так, — в налитых кровью глазах Ветра появляются пьяные слезы, — я думал, трахну его в Подмирье, и все, он поверит мне окончательно, выбросит дурь из головы и уйдет со мной. Как же это было классно придумано во второй раз с Ульрихом! Да я чертов гений! Правда, Эр? Гений же? А он опять за свое! Альгерта, фигерта, Найджел. С Найджелом, действительно, случился перебор. Если бы хозяин узнал, что они общаются, он бы мне голову мигом снес! Еще и с ограничителем в Подмирье что-то произошло, хорошо, хоть вовсе не слетел. Я, когда увидел у Гленна крылья, чуть не тронулся. Подумал — конец, Равновесный проснулся. В общем, несколько лет жизни псу под хвост, даром, что я бессмертный. Мне велели устранить гаденыша, а я только и делаю, что его спасаю. Не хочу спасать, не хочу ни в чем ему помогать, а оно само получается! Словно кто-то меня за ниточки дергает, как тряпичную куклу. Это сильнее меня, понимаешь, Эр? Хорошо, что ты появился. Иегова не любит Князя. Он вообще никого не любит кроме себя и власти, да и мне до Темнейшего дела нет, но как вовремя закрутилась эта история с Ангелом! Я, правда, наконец-то выдохнул. В конце концов, своего я отчасти добился, Гленна трахнул, со временем выкину его из головы вовсе. Ты сделаешь свое дело, я отчитаюсь перед хозяином и получу награду. Ты тоже что-то получишь в подарок от Князя. Все, наконец, будут счастливы. Только прошу, не тяни долго. Не ровен час, Гленн сбросит ограничитель, тогда мы вообще пропадем! Или я опять какую-нибудь глупость выкину и все испорчу. Отправь щенка туда, откуда не возвращаются! — Хватит. Одно мое слово, и картинка на оконном стекле гаснет. Утихомиривается черный смерч. Бумаги ложатся на стол в прежнем порядке. — Значит, второе нападение Ульриха подстроил Ветер? — глухо спрашиваю я. — В прямом смысле слова он не внушал Ульриху стремление пойти и убить тебя. Удивительно, сейчас Абигор может подтвердить все что угодно, очернить Ветра совершенно и бесповоротно, и я ему поверю. Отчего он этого не делает? — В этом не было необходимости. Ульрих и так ненавидел тебя всей душой, дополнительный стимул ему был не нужен. Другое дело, что Ветер, зная, что Ульрих находится совсем близко, не устранил его. Это очень похоже на ситуацию с Адамом. Невмешательство порой убивает не хуже ножа. И даже в последнюю минуту, когда Ульрих бросился на тебя на площади, его можно было остановить. Неужели ты считаешь, что у демона, одного из сильнейших существ в мире, не хватило бы на это быстроты реакции? — Мне всегда казалось, что в действиях Ветра есть скрытый, недоступный мне, смысл, — обреченно вздыхаю я, — вернее, я сам убедил себя в этом. Выходит, все это время я был просто марионеткой в чужих руках. — Нет, Равновесный, — мягко возражает Абигор, — ты не был марионеткой. Большую часть решений ты принимал сам. Сам добился сана, сам понял, что в мире нет белого и черного. — Белого и черного, — повторяю я, — почему мои крылья черные, Эр? — Почему они должны быть белыми? — обескуражено спрашивает Эрртруар, — цвет не несет никакой смысловой нагрузки. Твои волосы изначально были черными, поэтому логично, что твои крылья тоже черные. У меня они стальные, потому что я воин и могу использовать их в битве, как оружие. У Ветра крылья могут быть любыми, хоть белыми, хоть зелеными, так как он переменчив, и суть его текуча. Ты все еще находишься во власти людских предрассудков, Равновесный. У Князя Тьмы перья чернее ночи. Он вообще обожает мрак, должно быть, тот дает ему чувство покоя и защищенности, но допускаю, что это всего лишь позерство. — А у Создателя? — Создатель утверждает, что у него нет крыльев, так как они ему ни к чему. Он и без крыльев может находиться в любом месте и в тысяче мест одновременно. Демоны иногда подшучивают, что он просто боится высоты, — лукаво улыбается Эр. — Создатель позволяет над собой подшучивать? — не верю я, — или вы это только за глаза говорите? — В нашем мире все, что сказано про Создателя за глаза, тут же становится ему известно, — отвечает Абигор, как само собой разумеющееся. Такое ощущение, что мы не величайшую сущность обсуждаем, а о простом человеке говорим, — разумеется, он позволяет над собой подшучивать, отчего нет? Это же не каноничный, неприкосновенный и всеми беспрекословно почитаемый Господь, восседающий на облаке, коим вы его для себя нарисовали, а вполне разумное и готовое к общению существо. — Как все просто. — В этом мире все вообще проще, чем кажется, — подтверждает Эрртруар, — послушай, Гленн, мы заболтались, а ночь не бесконечна. Я говорил об этом раньше, и прошу тебя снова — сними пентаграмму. Сними, если сможешь. В прошлый раз ты мне отказал, ссылаясь на то, что она не раз спасала тебе жизнь, но теперь-то ты видишь, что на самом деле она подавляет твою истинную сущность. Клянусь, что не причиню тебе зла, если ты ее снимешь. — «А Я говорю вам: не клянитесь вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его; Ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя; ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным». Как давно это было. Сколько выучено умных слов, не имеющих никакого отношения к действительности. Сколько времени потрачено на пустую веру, нет, не в Бога, конечно, в него я так до конца и не поверил. Веру в любовь Ветра. Сняв пентаграмму, я попрощаюсь с демоном. Что ж, настало время отпустить. — Гленн, — уговаривает Абигор, еще не понимая, что в этом больше нет необходимости, — завтра я в лице короля начну творить всяческие непотребства, мне долг не позволит поступить иначе. Нам обязательно нужно, чтобы ты освободился, чтобы все увидели, кто ты есть на самом деле, в том числе, и Князь. Он отменит приказ, и все встанет, наконец, на свои места. Не заставляй меня поступать так же, как поступал Ветер. Я не хочу разрываться между необходимостью тебя убить и лю… — Хорошо-хорошо, — перебиваю я, не дослушав, — сейчас попробую. Замочек цепочки не поддается ни с первого, ни со второго раза. На третий раз он просто исчезает, словно его и не было. Звенья цепи под пальцами становятся толще, теснее прилегают друг к другу. Пытаюсь разорвать — бесполезно, только раню чувствительную кожу шеи, слишком сильно натянув цепочку. — Не получается, Эр. — Вижу. Эрртруар снова проходится по комнате, несколько раз расправляя и убирая крылья. Губы его сжимаются в тонкую полоску, лицо каменеет, словно он что-то мучительно обдумывает. В конце концов, демон останавливается передо мной. — Давай я попробую. — С ума сошел! Я отшатываюсь от Эрртруара. — Ты же сам говорил, что, коснувшись пентаграммы, можно остаться без крыльев. Или ты лгал? — Нет, Равновесный. Я никогда тебе не лгал. Абигор делает шаг вперед. — Нет! Упираюсь в стену. Больше отступать некуда. — Не смей ее трогать! Зачем? Кто я тебе, чтобы так рисковать? — Разве не очевидно? — нервно улыбается Эр. — Не очеви… Договорить не успеваю. Абигор — лучший воин Ада, противостоять ему невозможно. Одной рукой он сжимает обе мои, не позволяя себе помешать, другой резко дергает цепочку. Мгновение — в едва освещенной комнате становится совсем темно. Температура резко падает. Наше дыхание превращается в пар. Стихает шум Лекты за окном. В тишине, темноте и холоде слышится только один звук — пронизывающий смертельным ужасом каркающий смех. — Абигор, он же Элигос, он же Эрртруар, Великий Герцог Ада, ведающий тайнами сущего, командующий шестьюдесятью Легионами Духов, повелитель молний. Силен, ничего не скажешь. Приходится признать, ты равен мне по силе. К тому же, влюблен, а глупые влюбленные ни в чем не знают меры. Издевательский смех отражается от стен, от потолка, проникает под кожу, замораживает сердце. — Можешь попытаться снять мое творение. Тебе ничего за это не будет. Лишить тебя крыльев не в моей власти, но поджарить твоего драгоценного Равновесного — вполне. Цепочка с висящим на ней артефактом раскаляется, начинает вплавляться в кожу, причиняет неимоверную боль, заставляя кричать. Абигор в ужасе отдергивает руку, и металл мгновенно остывает. # — Милорд Гленн, — встревоженный Винни Винки заглядывает мне в лицо, — милорд, с вами все хорошо? Выныриваю из воспоминаний. Оглядываю знакомый уютный кабинет, накрытый стол, кружку из-под глинтвейна, вновь заботливо наполненную, жареную утку с аппетитной золотистой корочкой, окруженную запеченными овощами на большом красивом блюде. — Все хорошо, Винки. Прости, задумался. — Поужинаете, милорд? — Непременно. Руки Эра на моей груди. Его прохладные пальцы, стирающие пронзительную боль от ожога пентаграммой. Слова, сказанные на грани сна и слышимости: — Позволь заботиться о тебе, любимый.