Мизерикордия

— Полетели к тебе, — предлагает Эрртруар, — ночной холод сделал свое дело. Теперь мы вполне здоровы, но не мешало бы согреться, а то на смену твоим ожогам придет простуда. Сомнительное удовольствие, знаешь ли. Я слабо киваю, соглашаясь. Все настолько запуталось, что хуже уже не будет и наличие демона в кардинальском дворце — меньшее из зол. — Ты расскажешь мне о Равновесных, Эр? — Расскажу, — уже на лету обещает Абигор, — расскажу сколько успею. К сожалению, у нас мало времени. — Почему? — Видишь ли, — движением руки демон заставляет окно дворца распахнуться, и мы оказываемся в спальне. Эр тут же устраивает меня на кровати, не забыв плотно укутать в одеяло, — я слишком долго находился в теле твоего брата и прикипел к нему. Теперь, пока приказ Князя не будет выполнен, я могу отлучаться лишь когда король спит, а ночь не будет продолжаться вечно. К сожалению, у демонов тоже есть определенные ограничения. — Помнится, вначале ты вселился в Соланж, — напоминаю я. — На короткое время, — Эр пару раз дует на дрова в камине, отчего те занимаются пламенем, и тоже забирается в постель, — в случае непродолжительного контакта мы с легкостью меняем одно человеческое тело на другое, не испытывая неудобств. Но стоит задержаться на неделю, и разорвать связь становится очень сложно. По крайней мере, до тех пор, пока миссия демона не будет завершена. Что касается Соланж, то я в любом случае не смог бы использовать его долго. Он слишком безгрешен. Слишком любит все и вся. Мне не за что было бы зацепиться. — Плотские грехи грехами не считаются? — удивляюсь я. — Грех вообще понятие условное. Искреннее желание доставить ближнему удовольствие — точно не грех. Эр прижимается ко мне. Ни дать ни взять, друг или возлюбленный. Удивительно, что его близость не вызывает во мне протеста. — Равновесные — нечто среднее между небожителями и людьми, — между тем рассказывает Эрртруар, — ваши тела хрупки, сродни человеческим. Век недолог по меркам богов или демонов, но возможности значительно превосходят людские. Думаю, ты и сам это знаешь. Взять хоть твои крылья, способность к самоисцелению или умение говорить с иными, не раскрывая рта. Инфинити, кстати, прекрасно понимает твою речь, а ты, хоть и не слышишь ее слов в привычном для тебя смысле, отлично считываешь эмоции. Проблема в том, что обычно Равновесные осознают свои силы и сущность, едва вступив в пору юности. Это помогает им наметить путь. Понять, как сделать то, ради чего они появились на свет. Ты же до сих пор ничего о себе не знаешь. Блуждаешь в потемках, но, что удивительно, все равно действуешь правильно, хотя это доставляет тебе кучу неприятностей. Осознай ты свою суть с самого начала, тебе было бы значительно легче. И вот тут у меня возникают большие вопросы к Ветру. — Подожди, — перебиваю я, — о Ветре потом. В чем суть Равновесных, Эр? Зачем они появляются на свет? — Суть Равновесных кроется в их названии, — продолжает Эрртруар, — в настоящее время ты судишь о мироздании на основании того, что выучил в семинарии. Того, что тебе на протяжении многих лет вбивали в голову. Но все обстоит не так. Совершенно не так, Гленн. В мире существует множество богов. Вспомни, разве тебе не казалось странным, что один единственный небесный Повелитель должен заниматься всем одновременно? Присматривать за людьми? Слышать каждого? Никто бы этого не смог. Разные боги в разных участках мира ведают разными сферами жизни. Когда-то они были ближе к людям, время от времени показывались им и даже позволяли вступать с собой во взаимодействие. То же касается и демонов во главе с Князем Тьмы. Каждый занят своим делом. Поверь, Темнейший — не ужасный рогатый монстр. Он вообще не добрый и не злой, как и боги, впрочем. Просто первый олицетворяет тень, а вторые — свет. Без одного не может быть другого. — А над богами тоже есть кто-то главный? — Высшая сущность есть, — объясняет Эр, — но она, а точнее, он, так как в редких случаях появления предпочитает все-таки мужской облик, не начальник, не надсмотрщик и не хозяин. Изначально их было двое — Создатель, потом объясню, почему его так называют, и Князь. По человеческим меркам они братья. Они никогда не ссорились, во всяком случае, не больше, чем любые другие братья. Никто никого не сбрасывал с небес. Этот миф был придуман, дабы ввести людей в заблуждение, разделив небожителей на «плохих» и «хороших», и придумали его отнюдь не Создатель с Князем. — Ветер говорил, что Князь — бывший ангел, и ангельское прошлое его не отпускает, — встреваю я. — Ветер тебе о многом говорил, — презрительно выплевывает демон, — итак, по человеческим меркам они — братья и создавали мир вместе. Богов, демонов, людей, все сущее. Характер и темперамент у братьев совершенно разный. Первый, Бог, не стремится вмешиваться в происходящее на Земле. Его Темнейшеству, напротив, до всего есть дело, он изначально ближе к людям. Он-то и заявил, что «Князь» звучит не слишком высокопарно, но изысканно, и в шутку уступил брату прозвище «Создатель». Вначале это никем всерьез не воспринималось, но позже само собой закрепилось и вошло в обиход. Так и повелось. Князь ведает большинством мирских дел, Создатель практически всегда занимает позицию невмешательства. Он просто есть, как есть вода или огонь, земля или небо. Не припомню, чтобы ему было дело до людей, да и в дела богов он не особенно вникает. Порой мы задаемся вопросом, отчего Создатель ведет себя столь отстранено. Возможно, придумав свою часть мира, он в достаточной мере наигрался и охладел к своему творению. Может, им движет что-то другое. В любом случае, он ведет себя так, как считает нужным, и не нам об этом судить. — Но к ангелам, его окружающим, он хотя бы добр? — Ни разу не видел ангелов, — разводит руками Эрртруар, — скорей всего, их породило людское воображение. Это и понятно: описать кого-то очень красивого и доброго, тебя, например, оперируя земными понятиями, сложно. Вот и возник некий недостижимый простыми смертными эталон. — А при чем тут Равновесные? Мне столько всего надо узнать, столько вопросов задать, а драгоценное время уходит. Только бы ночь не кончалась, и Эдуард поспал подольше! — Не сходи с ума, Гленн, — успокаивающе улыбается демон, — мы сможем поговорить еще. Правда, события развиваются слишком быстро, но время есть. Я же обещал никогда не отпускать тебя и привык держать слово. Никакие «конечно» мне не свойственны. — Что это значит: «никогда не отпускать»? — запоздало спрашиваю я, ощущая неприятный холод в груди. — Хотел бы я сам это понять, — вздыхает Эрртруар, — даже не так. Хотелось бы мне понять, как это могло получиться. Что ты так испуганно на меня смотришь? Не собираюсь я заключать тебя в темницу, насильно держать на цепи или сжирать живьем. Подожди, Гленн, с этим позже разберемся. Ты спрашивал про Равновесных. — Да… Обещание демона меня не сжирать немного гасит холод и дарит сиюминутное успокоение, но полностью расслабляться не стоит — демон есть демон. Эр притягивает меня ближе, согревая теплом своего тела. Он всегда был горячим на ощупь. Отчего мне это запомнилось? Почему я вообще позволяю ему касаться себя, не испытывая ни отвращения, ни страха? Если подумать, я с самого начала его не боялся. Более того, счел весьма привлекательным. Я должен его ненавидеть. Он выпивает жизнь из Эдуарда, угрожает безопасности Альгерты, в конце концов, благодаря ему я остался в Рьяне фактически один, без друзей и их поддержки. В то же время он выпил огонь, грозивший спалить нас дотла. Можно сказать, что Эр в первую очередь спасал свою шкуру, но, думаю, я погиб бы первым, выжженный изнутри, а после Инфинити нашла бы возможность спасти своего хозяина. Чертов демон, вначале устроил апокалипсис, а потом героически спасает нас от его последствий. Не было бы Эрртруара, я жил бы спокойно. И все-таки ненавидеть его стало намного сложнее, чем раньше. — Видишь ли, Гленн, мир устроен довольно просто и логично, и находится в состоянии относительного равновесия. Но иногда это равновесие оказывается нарушенным. — Каким образом? — В разное время — по-разному. Эр выскальзывает из постели, оставляя у меня чувство иррационального разочарования, но вскоре возвращается с двумя полными бокалами подогретого непонятно каким образом вина. — Выпей, Гленн, да и мне не помешает. В настоящее время дисбаланс возник из-за одного очень вредного, но достаточно могущественного бога, возжелавшего безграничной власти и поправшего ради этого все устои. Он долго оставался в тени, о нем почти никто не вспоминал. Но вдруг он громогласно заявил о себе. Стал действовать, причем очень активно. — Иисус Христос? — предполагаю я, отпивая глоток. Странно вот так беседовать с демоном, делая между прочим предположения, от которых любой христианин пришел бы в ужас. — Нет, Гленн, Иисус — всего лишь несчастная жертва, — отвергает догадку Абигор, — имя этому богу Иегова. — Кровавая бойня Ветхого Завета, — понимающе киваю я, — он мне никогда не нравился. — Иегова отличался феерической жестокостью, — рассказывает демон, — порой шокируя даже нас, отнюдь не благостных существ. Потому, несмотря на все свое величие, большой любви и популярности в народе он не снискал. Многие, конечно, приняли его, но в мировых масштабах количество адептов оставалось ничтожным. Однако Иегова не собирался останавливаться. Как бы то ни было, он был чертовски умен, изворотлив и порой убедителен. К тому же у него было время изучить людей, их чаяния и мысли, а также понять, как ими можно манипулировать. Иегова пришел к выводу, что одним насилием мир в руках не удержать. Существует гораздо более значительная сила, дарующая власть над людьми и присущая, в той или иной мере, каждому. Любовь. Так возник Иисус. Никаким сыном бога он не был. Боги, как известно, никого не могут родить, ни прямо, ни косвенно. Обычный молодой человек, только более внушаемый и фанатичный, чем другие. Обладающий добрым сердцем и открытой бесхитростной душой. Любящий ближних и весь мир. Идеально подходящий экземпляр, которому с легкостью удалось заморочить голову и отправить на мученическую смерть. Бедолага, впрочем, потрепыхался немного ночью в Гефсиманском саду, какие-то сомнения его терзали, но, увы, все было решено за него. Расчет оказался правильным. Это сработало, Гленн! Людям всегда нравилось, когда за них погибали другие, да еще так эффектно. Через «сына» Иегова укрепил свое положение, позиционируя себя как Бога Отца. Дальше действовать стало проще. Постепенно он стал внедрять в сознание людей мысль, что другие боги, в которых те прежде верили, мерзкие идолы, и поклонение им — великий грех. Не обошлось без присущей человечеству алчности. Многие великие мира сего приняли христианство не во имя веры как таковой, а потому что быстро смекнули, какую прибыль и власть можно получить в ходе войны с теми, кто верит «неправильно». Крестовые походы наглядно показали, чью сторону стоит принять и под чьи знамена становиться. На местах служители новой веры тоже времени не теряли. Появилась Инквизиция, уничтожавшая еретиков и присваивающая их имущество. Строились и богатели монастыри. Церковь, назвавшая себя Святой, проникла во все сферы человеческой жизни, отчасти узурпировав власть светскую. — Господи, и я эту Церковь возглавляю, — только и могу вымолвить. Ужас-то какой! — То, что ты ее возглавляешь — прекрасно, — быстро говорит Эр, — на твоем месте должен был быть покорный исполнитель чужой воли. Ты же, будучи Равновесным, хоть и не знаешь об этом, ведешь «неправильную» политику в корне противоположную идеям Иеговы. Так что твое восхождение на Духовный престол Альгерты — воистину чудо. Не перебивай, Гленн, время на исходе. Глядя на такое беззаконие, потрясенные и разозленные вероломством людей, предавших их, боги, коих теперь уничижительно именовали «языческими», стали мстить. Голод, эпидемии, землетрясения, нашествия саранчи и прочее — не более чем месть обиженных небожителей. Поверь, они не собираются останавливаться. Они никогда не умели остановиться, потому что в мировой истории это — не первый конфликт богов и людей или богов и богов, и ни разу не было, чтобы кто-то кому-то уступил. Каждый раз, когда случается подобный дисбаланс, миру грозит гибель. Вот тогда на Землю и приходят Равновесные. Их никто не создает. Никто никуда не посылает. Не заставляет делать что бы то ни было. Они просто приходят. И приносят мир. — Каким образом? — осторожно спрашиваю я. — Они будто заранее знают, что нужно сказать или сделать, с кем договориться, чтобы всем было хорошо. Им удается найти выход из самой сложной, казалось бы, патовой ситуации. Их любят и демоны, и боги, потому что на самом деле все мы хотим жить спокойно. Равновесные влияют на ход истории и возвращают его в правильное русло. Вот что они, собственно, такое. Некоторое время мы молчим. Эр — устало, я — потрясенно. Причин не верить демону я не вижу. Никакой личной выгоды для него в этой истории нет. Только очень многое не укладывается в голове и вызывает возражения. — Эр, я не могу быть Равновесным, — решаюсь озвучить главное из них. — А? Почему? — демон, ушедший в свои мысли, слегка вздрагивает. — Ты сам говорил как-то, что Равновесным противно любое насилие, а я уже несколько раз убивал и даже не могу сказать, что испытываю по этому поводу сожаление. Стражников только немного жаль, про остальных и говорить нечего. — Ты задумывался, сколько раз человек за свою жизнь убивает? — спокойно спрашивает Эр, — тысячи, миллионы раз! Убивает растения, зверей и птиц, потому что ему надо что-то есть. Убивает себе подобных. По разным причинам… Не смотри на меня так осуждающе, Гленн. Я ни в коем случае не обесцениваю жизнь, как ты только что подумал. Убийство — всего лишь уничтожение физического тела. Само по себе оно ничего значит, тут важен не факт, а причина, побудившая человека убить. — Если так рассуждать, то причину найти всегда можно, следовательно, любое убийство можно оправдать. — Не всегда и не любое, — возражает демон, — нельзя оправдать убийство из прихоти, ради удовольствия, в порыве бессмысленной ярости. Совсем недавно ты чуть не сгорел дотла, поддавшись ее слепому порыву. Человеку за это сиюминутно ничего бы не было, но ты не совсем человек, Гленн. — Ты говоришь, что человеку за попытку убийства во имя прихоти или ярости ничего не будет сиюминутно, — этот вопрос мучил меня давно, — а после смерти? Что будет с убийцами? Они попадут в ад? — Представления людей об аде не имеют ничего общего с действительностью, — вздыхает демон, — не понимаю, кому такое в голову пришло. То есть, понимаю, конечно, без Иеговы тут не обошлось, но ему следовало бы проработать идею более детально. Если предположить, что Князь — отвратительное чудовище, упивающееся человеческими грехами и всячески их преумножающее, с какой ему стати подвергать своих же адептов страшным мукам? Напротив, их следовало бы наградить. Если же ад — порождение Бога, выходит, последний вовсе не так добр, как принять считать. Получается не логично, правда? — Но как же женщина, ударившая сына по голове? С нее началось наше знакомство, помнишь? Разве она не попала в ад? — В ад? Что-то не припомню там котлов, полных кипящей смолы с варящимися в них грешниками, — парирует Эрртруар. — Тогда что это было за место? — Подмирье, — Эр говорит медленно, пытаясь подыскать слова, — это не ад и не рай. Едва ли я смогу определить его однозначно. Никто не знает его границ. Это как бы другая реальность, существующая параллельно с нынешней. Ни одно существо, ни демоны, ни боги, не ведают всего, что в нем сокрыто и далеко не во все его отсеки могут попасть. Истинный масштаб Подмирья ведом только Создателю и Князю. Иногда мне кажется, что даже им не все известно. Я, со своей стороны, не знаю, куда попадают убийцы. Возможно, они исчезают совсем. Возможно, бродят где-то, искупая вину. Князь, по крайней мере, к их участи после смерти отношения не имеет. Для него Ад — что-то типа организации со своей иерархией и конкретными целями и задачами. Вовсе не Геенна Огненная, как у вас принято считать. Но мы отвлеклись от главного. Равновесные, как я уже упоминал, не совсем люди. Они не совместимы со всепоглощающей ненавистью. Она уничтожает их, выжигает изнутри. — И ты, зная это, спас мне жизнь? Выпив огонь, несмотря на боль, которую он тебе причинил? Хотелось бы еще понять, отчего Эр вдруг начал мне помогать, учитывая, что еще недавно он развернул масштабную кампанию по моему уничтожению. Что он будет делать дальше? — Дальше я намерен действовать в том же духе, — отвечает Абигор на мои мысли. Кто только не копается в голове Его Высокопреосвященства кардинала Альгерты, — постараюсь помочь тебе выпутаться из сложившейся ситуации. Вероятно, это потребует наших с тобой совместных усилий, но каких — пока не скажу. Мне нужно подумать. — Чем, позволь узнать, вызвана разительная перемена в твоем ко мне отношении? — спрашиваю недоверчиво. Очень уж все это странно и неожиданно. — Полагаю, тут сыграла роль вторая и, возможно, главная особенность Равновесных, — криво усмехается Эр, — вы вселяете любовь к себе в любое сердце. Раньше я считал, что мое сердце не восприимчиво к подобным чувствам. Кажется, я ошибся. И нет, я не был к этому готов. И да, я принимаю это, как свершившийся факт и не сбираюсь рвать на себе волосы. Что будет дальше — посмотрим. Абигор бросает взгляд за окно на светлеющее небо. — Мне пора, Гленн. — Ты придешь еще? Кто бы сказал, что я буду его ждать — не поверил бы. — Приду, как только смогу, — заверяет демон, — постарайся сделать так, чтобы тебя до тех пор не убили.