Мизерикордия

Ехать на ночь глядя — плохая идея, тем более что осенью в Альгерте темнеет рано, но остаться на ночь в гостеприимном монастыре немыслимо. Незнание, беспокойство и страх не дадут мне уснуть, поэтому не вижу смысла терять время. Примостившийся рядом с Найджелом на сиденье кареты уставший юноша-посыльный невнятно рассказывает, что произошло в Рьяне. Джозефа нашли вчера вечером с перерезанным горлом в его же собственном дворце. Дворец этот Великий Инквизитор приобрел сразу после вступления в сан и тут же в него перебрался. Помнится, Роттгер был недоволен переездом, во всяком случае, отзывался о нем более чем сдержанно, но пару свою покидать не пожелал. Великого охраняли как зеницу ока, ведь не секрет, что должность его особой любви в народе не вызывала. Во внутренних покоях прислуживали только монахи, причем вполне зрелые, хорошо себя зарекомендовавшие люди, а не желторотые юнцы. Наскоро опрошенные свидетели утверждали что посторонних во дворце не было. Шума борьбы не отмечалось. Все было спокойно. Джозеф что-то обсуждал с Роттгером в приватных покоях, делиться новостями в конце дня давно вошло у них в привычку. Ничего необычного. Все как всегда. Слушая сбивчивый рассказ, пытаюсь разобраться в себе. Джозефа жаль, но истинную жалость и боль я испытываю, вспоминая своего друга-семинариста. Подарившего мне изысканную железную розу. Делившегося пивом из бочонка. Смешно морщившего лоб над учебником испанского. Этого Джозефа я не забуду и никогда не перестану любить. Потеря Великого Инквизитора Альгерты отдается в душе скорее облегчением, чем скорбью. Этого человека я почти не знал, а то, что успел о нем узнать, мне не понравилось. Его внезапная смерть избавила меня от множества неприятностей, и я готов себе в этом признаться. К тому же, есть еще один немаловажный момент. До последнего я боялся, что изменения в Джозефе произошли с легкой руки Эрртруара, хотя и не известно доподлинно, может демон находиться одновременно в телах сразу двух человек или нет. Надо спросить его при случае. Теперь, когда Джозеф мертв, понятно, что никто в него не вселялся. Скорее всего, власть ударила инквизитору в голову и сбила с толку. Не стал бы Эр устранять человека, открыто демонстрировавшего неприязнь и норовившего испортить мне жизнь. Украдкой вздыхаю. Какой же ты стал циничной бездушной тварью, Гленн! Интересно, как там Роттгер? Воет от горя или тоже, как и я, ощущает освобождение, хоть и не признается себе в этом? Чем был для него Джозеф? Я перевожу взгляд на примолкших мальчишек напротив. К утру вымотаются совсем, а нам еще весь следующий день ехать. От внезапной досады на самого себя едва не начинаю ругаться вслух. Воистину, ты бездушная тварь, Гленн! Понятно, что ты должен ехать в Рьян немедленно, но детей зачем с собой тащить? Пусть отдохнут, порезвятся еще несколько дней на берегу залива, насладятся последними солнечными осенними днями. Я резко окликаю кучера. Велю развернуться, благо отъехали мы от монастыря всего ничего. Возвращаюсь, сдаю мальчиков на руки Солли и отправляюсь в обратный путь. Потом пришлю за ними карету. По дороге в Рьян смогут с удобствами устроиться каждый на своем сиденье, вытянуть ноги и поспать. Вересковые пустоши Альгерты дремлют в вечерних сумерках. Лес, сменяющий их, из зеленого, желтого и багряного потихоньку становится черным. Темнота стремительно накрывает все вокруг. Не проходит и часа, как за окном кареты уже ничего невозможно разглядеть, только верхушки деревьев создают неровную линию на фоне неба. «Надо обязательно помочь Роттгеру», — думаю я, — даже если смерть Джозефа не стала для него трагедией, терять партнера, с которым прожил часть жизни, очень тяжело. Стоит предложить легату Рима пост Великого Инквизитора. Ему не привыкать, опыт есть. И занят будет, и горевать станет некогда, и дела наши, возможно, пойдут на лад». «Лучшим утешением для Роттгера стала бы твоя любовь», — комментирует внутренний голос. Давно его не слышал, но, как видно, до конца он не исчез и периодически себя обнаруживает. «Глупости», — отмахиваюсь я и замираю, глядя в абсолютно черное окно. Глупости ли? Всю жизнь я любил Ветра и еще несколько лет, параллельно с ним — Вашество. Только что это были за отношения? К чему они привели? Что дали мне, кроме боли и вот этих черных крыльев? Ветер был прекрасен, спору нет, но его постоянные исчезновения, измены, внезапный уход — разве это нормально? Возможно, пора уже повзрослеть. Дать шанс тому, кто бескорыстно помогает во всем, всегда оказывается рядом в трудную минуту, безмолвно ждет меня столько лет. Дать шанс человеку, а не эфемерному демону. Звучит сомнительно. Согласен. Очень похоже на холодный расчет и поиск собственной выгоды, но, черт возьми, я так одинок! К тому же, мы не танцы на могиле устраивать собираемся. В любом случае, должно пройти время, а там посмотрим. Немного ободренный такими мыслями, я еще несколько минут пытаюсь представить, кто и за что мог убить Великого Инквизитора, но глаза сами собой закрываются, и темнота приносит благословенный сон. # Поздний вечер застает меня в роскошной гостиной дворца бывшего Великого Инквизитора Альгерты. Тело Джозефа давно унесли в храм, где над ним неустанно читают молитвы. Дворец полон народу. Монахи, стражники, дознаватели, светские слуги, ранее в приватные покои не допускавшиеся — все суетятся, о чем-то спрашивают, что-то делают, создавая впечатление полной растерянности и бессмысленной суеты. До сих пор не понятно, кто посмел поднять руку на лицо духовное, где искать преступника и что предпринимать в этой связи. Среди бестолково мечущейся толпы пытаюсь найти Роттгера. Уж он-то вряд ли поддался всеобщей панике. С ним мы сможем укрыться в спокойном месте и поговорить с глазу на глаз. Несколько раз обхожу покои. Легат Рима как сквозь землю провалился. Отчаявшись в поисках, испытывая глухое раздражение и окончательно вымотавшись, все-таки дорога была не близкой, а я не успел ни толком отдохнуть, ни поесть, бесцеремонно хватаю за руку первого встречного человека в военной форме. — Где Роттгер? Встречный оказывается старым знакомым, начальником королевской стражи. Надеюсь, он владеет информацией. — Ваше Высокопреосвященство, разве вам не сообщили? Ненавижу, когда на мои вопросы отвечают встречным вопросом. Дурацкая бесконечная ночь, когда же она уже кончится? — Что мне должны были сообщить? — устало спрашиваю я. Отчего-то прежде, чем ответить, начальник стражи придвигает мне кресло, подчеркнуто вежливым жестом предлагая присесть. — Святой Отец мертв. — Роттгер? — только и могу вымолвить я. — Да, Ваше Высокопреосвященство. — Как? Пальцы рук отчего-то немеют. В голове становится пусто-пусто. — Его нашли мертвым в той же комнате, что и Великого Инквизитора. Никаких следов на теле. Ни малейших признаков борьбы. Мы не знаем, отчего он умер. Все выглядело так, словно он заснул и не проснулся. Поначалу, простите, Ваше Высокопреосвященство, мы даже допустили мысль, что это он убил Великого, но ведь это абсолютно невозможно. О теплых дружеских отношениях Святых Отцов было известно всем. Роттгер добровольно передал высокий сан и всячески помогал своему преемнику. К тому же совершив подобное, он тотчас бы скрылся, а не засыпал спокойно рядом с телом. Возможно, преступник, зарезавший Великого Инквизитора, каким-то образом умертвил Отца Роттгера, только мы не можем понять, как он это сделал. Думали о яде. К сожалению, определить наличие неизвестного яда в организме человека нам не под силу, да и вряд ли это яд. Разве стал бы Роттгер добровольно его пить, не подняв шум? Слуги же ничего не слышали. Все было тихо. Принести вам воды, Ваше Высокопреосвященство? Что-то вы побледнели. — Благодарю, — я отрицательно качаю головой, — скажите, где тело? — Там же где и Великого Инквизитора, — откликается стражник, — в храме. Похороны через три дня. Вас проводить, Святой Отец? — Благодарю, — повторяю через силу, — я сам. # Над телом Вашества я не бдел. Было ли это проявлением малодушия или чего бы то ни было еще — уже не важно. Нашлись другие, почитающие Господа, искренне верящие в силу обряда. Мертвые тела — просто тела, но не попрощаться с Роттгером я не могу. Отчего-то мне кажется, что, увидев его, я получу ответы на вопросы. Возможно, найду подсказку, как быть в будущем. Или произнесу так и не сказанное при его жизни «люблю». Пусть правдиво оно будет лишь отчасти, но если ушедшие за грань способны слышать хоть что-то из мира живых, пусть это не до конца честное слово согреет улетающую душу. У нас могло бы получиться. Теперь я как никогда более отчетливо понимаю это. Только уже не получится. Церковь освещена лишь несколькими свечами. Два тела в массивных гробах на тяжелых постаментах скрыты мраком. Одинокая фигура в сутане что-то тихо и неразборчиво бормочет за кафедрой. В самом деле, мертвым молитвы не нужны, а Господу… Не знаю. Я подхожу ближе. Хочу отпустить священника, все-таки кардинал Альгерты волен творить в церкви все, что пожелает, и остаться с усопшими наедине. Монах замолкает, поднимает голову и… … и я тону в черной бездне глаз высшего демона. — Я ждал тебя, Гленн, — не повышая голоса, произносит Эрртруар. Словно вспышка молнии озаряет темное пространство. Мне мгновенно все становится ясно, будто откровение снизошло. Демон не ограничился Эдуардом. Он поймал в свои сети еще и Джозефа. Поработил его рассудок, заставил ненавидеть меня. Внушил Великому Инквизитору веру в абсолютное могущество, наделил подозрительностью и мстительностью. Сам Джозеф никогда не стал бы таким. А после Эр отравил Роттгера, единственного оставшегося в Рьяне человека, который любил меня, руками Джозефа. Далее — дело техники. Не сложно вселиться в вора или наемного убийцу, зарезать Великого в его покоях и благополучно скрыться. Самое страшное, что Абигор не просто убил двух близких мне людей. Он осквернил память об одном из лучших друзей. Не я ли несколько часов назад испытывал облегчение при известии о смерти Джозефа? Жгучая ненависть огнем разгорается в груди. Не метафорическим, настоящим огнем. Я буквально вижу и чувствую, как он наполняет каждую клетку тела, попутно сжигая меня изнутри. Причиняет немыслимую боль, просится наружу. В этот момент я хочу лишь одного — уничтожить демона и знаю, что могу его убить. Нужно только сделать несколько шагов вперед. Мы сгорим вместе, унять вырвавшееся пламя у меня не получится, да и наплевать на все. Я не вижу собственных крыльев, развернувшихся за спиной, но знаю, что они стали раскаленными. С кончиков перьев летят искры, прожигая одежду вместе с кожей. Раз! Встряхиваю головой, откидывая назад уже тлеющие волосы. Свечи в церкви в одно мгновение гаснут под порывом черного ветра. Два! Развожу руки в стороны, будто собираясь заключить демона в объятья. Нас затягивает в зарождающийся огненный кокон смерча. Три! Поднимаю глаза. От жара трескаются высокие витражные окна храма. Четыре! Зло усмехаюсь в лицо ненавистной твари. Трубы органа сами собой глухо гудят. С каждой секундой гул нарастает, превращаясь в отвратительный утробный вой. Огонь распространяется по церкви, занимая все больше пространства. Смерть пламенным вихрем кружит вокруг нас, и уже совсем не страшно, только жарко и больно. Потерявшись в ярости, не сразу замечаю движение под ногами. Инфинити соскальзывает с пояса Эрртруара на пол, на глазах становясь больше. Золотые ромбы чешуи будто притягивают огонь, заключая его в круг разрастающегося змеиного тела, в центре которого стоим мы с демоном. Мучительное усилие — и гигантский змей кусает себя за хвост, полностью замыкая круг, останавливая распространение пламени. Это уже не Инфинити. Ужасающий и завораживающе прекрасный мифический Уроборос, способный объять всю землю, медленно движется вокруг нас, продолжая сжимать хвост пастью. Я вижу его смутно сквозь стену огня, но все равно не могу оторвать глаз. Вечные возрождение и смерть, и так по бесконечному кругу до скончания века. Мы сгорим с Эрртруаром, но тела Роттгера и Джозефа останутся нетронутыми огнем. Через несколько дней в храме вновь зазвучит орган. Пройдут крестины вновь родившихся детей. Состоятся новые похороны. Я отвлекся на змею, и это дает демону возможность шагнуть ближе. А после он делает то, чего я от него совсем не ожидаю и потому не успеваю оказать сопротивление. Эр прижимается своими губами к моим. Втягивает в огненный поцелуй, вбирает в себя пламя, бушующее внутри меня. Пьет живой огонь, освобождая от боли. Наши губы намертво склеиваются. Не отодвинуться. Не оторваться. Абигор не прерывает поцелуй, пока не выпивает пламя до капли и только тогда отшатывается, судорожно прижимая руки к груди. Губы демона обожжены. Человеческое тело он, как всегда, взял напрокат у какого-то несчастного, но я вижу, что сейчас страдает не столько это тело, сколько сам Эр. В темных глазах плещется боль. Пальцы сжимаются и разжимаются, норовя разорвать одежду и плоть в попытке извлечь из груди огонь. Несмотря на ненависть к демону, мне тяжело смотреть, как он мучается. Ему хочется помочь, но я не знаю что сказать и что сделать. Абигор, читая сочувствие в моих глазах, выставляет руки ладонями вперед, жестом приказывая не подходить. Несколько минут стоит застыв, как статуя, и когда время останавливается окончательно, вдруг шумно выдыхает. Огонь, бушевавший вокруг нас, погас. Жар, плавивший воздух в храме, дает о себе знать лишь осколками разноцветных стекол на плитах пола. Инфинити, вновь принявшая привычный облик, подползает ко мне. Тихо, но очень выразительно шипит. Даже не ведающему змеиного языка понятно, что в шипении читается упрек. — А что мне было делать, по-твоему? — обращаюсь я к змее вслух, — он убил Роттгера. Демон еще несколько раз вдыхает и выдыхает. Осторожно прокашливается, проверяя голос, но щадя обожженное горло. Произносит черными от копоти губами только три слова: — Это не я. # Не знаю, что заставило меня ему поверить. Не знаю, почему мы покинули церковь вместе, вылетев через окно в звездное небо. Не могу сказать даже, были ли у Эра крылья, или он летел сам по себе. Не до того было. Не знаю, каким чудом мы оказались на плоской крыше королевского дворца. С Лекты дует холодный ветер, но сейчас холод оборачивается благом. Наши обожженные тела понемногу восстанавливаются. У Эра чуть быстрее, все-таки он высший демон, но и я не слишком отстаю. По крайней мере, внешние ожоги уже зажили, да и горло болит значительно меньше. Инфинити скользит вдоль статуй, венчающих край крыши и, кажется, с любопытством их рассматривает. Задаюсь вопросом: могут ли змею интересовать статуи? И про себя отвечаю: такую, пожалуй, могут. — Как ее зовут на самом деле? — спрашиваю я у демона, глазами показывая на фамильяра, — Уроборос? Эрртруар полулежит, прислонившись к одной из статуй. Кажется огонь доставил демону больше вреда, чем мне. — Наши соседи называют ее Ермунганд, — все еще хрипло отзывается Эр. — Слыхал о таком. Но Ермунганд, он же, вроде, мальчик. В смысле, змей. К тому же злющий и не слишком обаятельный, в отличие от его папы — Локи. Богов опять же уничтожить собирается в Рагнарек. А твоя Инфинити — девочка, милейшее создание. «Милейшее создание» неподалеку от нас издает шипение, весьма напоминающее фырканье. — Локи тут ни при чем, — возражает Эр, — это скандинавы воображают, что все крутится вокруг них и их богов. Последние могущественны, конечно, и по-своему прекрасны, но Уроборос, он же Ермунганд, он же Кетцалькоатль (не пытайся это повторить!) существовал всегда. К тому же, Локи никого не рожал. Боги вообще не могут кого бы то ни было родить. — Но как же Христос — сын Божий? — Ой, перестань, — морщится Эртруар и продолжает, — что касается пола, то для вечного существа это понятие условное. Большинство людей предписывают Великому Змею мужеский пол, основываясь на том, что мужчина изначально сильнее и главнее женщины. Спорный вопрос. Лично мне просто нравится называть Инфинити девочкой. Кажется, она и сама не против. Имя пришлось ей по вкусу. Постоянно называть ее Уроборос и тем более Кетцалькоатль слишком пафосно и травмоопасно для языка. Это как если бы все, в том числе, близкие, постоянно обращались бы к тебе «вэл Альгер». На мой взгляд, «Гленн» — милее. Ты не об Инфинити хотел спросить, правда? — Не только об Инфинити, — мрачно соглашаюсь я. — Это не я убил Роттгера и Джозефа, — повторяет Эрртруар. — Кто тогда? — Мне трудно говорить, Гленн, — выдыхает демон. Разумеется, ему трудно говорить. Особенно трудно в данный момент, когда речь идет о действительно важных вещах, а не о предполагаемой половой принадлежности Уробороса. Как мог я наивно полагать, что Великий Герцог Ада, командующий шестьюдесятью Легионами Духов, снизойдет до смертного и честно поведает о гибели двух близких мне людей? — Но я могу показать, — шепотом продолжает Эр. В темном небе перед нами возникает движущаяся картина. Словно наяву я вижу спальню дворца Великого Инквизитора и Роттгера с Джозефом в ней. # — Ну вот и все, — удовлетворено выдыхает Великий. Ставит точку под длинным посланием, которое только что закончил, складывает лист пополам. — Чему радуешься? — Роттгер подходит ближе, — что-то важное? — Так, рутина, — отмахивается Джозеф, но голос его звучит не искренне. Вероятно, Роттгер улавливает ложь. Лицо его мрачнеет. — Что-то ты в последнее время слишком занят, дорогой. Позволь узнать, чем именно? — Полагаешь, у Великого Инквизитора Альгерты мало дел? — раздраженно интересуется Джозеф, — с каких пор я должен давать тебе отчет обо всем, чем занимаюсь? — С тех пор, как у тебя от меня появились секреты. Резким движением Роттгер поднимает со стола подготовленный к отправке большой конверт с печатью Инквизиции и вчитывается в адрес. — Даже так? Ты пишешь самому Понтифику? Интересно, о чем? — Тебя это не… Джозеф не успевает закончить. В одно мгновение Легат Рима оказывается рядом и вырывает письмо из рук инквизитора. — Посмотрим. Несмотря на яростное сопротивление, Роттгеру хватает минуты, чтобы пробежать глазами первые строчки и выронить бумагу на пол. — Ты с ума сошел, Джозеф. Донос? На Гленна? Зачем? Растерянность любовника доставляет Джозефу удовольствие и придает сил. Ярость на лице инквизитора сменяется уже знакомой змеиной усмешкой. — Ты ничего не знаешь о Гленне, — Джозеф аккуратно поднимает письмо с пола, кладет обратно на стол и опускается в кресло перед продолжающим стоять Роттгером, — начнем с того, что он не человек. — Ложь! — У него есть крылья. Черные. — Ложь! — Я видел их собственными глазами и готов присягнуть в том на Библии. Кроме того, наверняка я не один о них знаю. Если, точнее, когда начнется расследование, многие будут рады подтвердить их существование. Под пытками или без оных — не важно. — Ложь! — Кроме того, кардинал лично признался в том, что исцелил страну от холеры при помощи богомерзкого зелья, приготовленного его подельником и добавленным в алтарное вино, а вовсе не силой таинства Евхаристии. — Ты лжешь, Джозеф, — в четвертый раз повторяет Роттгер, сжимая кулаки, — ты нагло лжешь. Только мне не понятно, во имя чего ты это затеял. — Все просто, — улыбка продолжает змеиться на губах инквизитора, — наступают сложные времена, дорогой. Страна готовится вступить в войну, король слаб, народ растерян. Гленн обласкан всеобщим обожанием. Паства смотрит ему в рот, не замечая, как ее все дальше и дальше затягивают в сатанинские сети. Гленн обольщает, предстает в виде ангела, но деяния его — зло. «Ибо восстанут лжехристы и лжепророки, и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных». Пора сказать народу правду, Роттгер. Пора вернуть Святой Церкви ее истинное величие. — Иными словами, ты собираешься попытаться свергнуть Гленна и под шумок занять его место? — Не «собираюсь попытаться», а сделаю то, что должен сделать! Джозеф воздевает руку к потолку, как к небесам, и вдохновенно скандирует: — «Се, гряду скоро, и возмездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по делам его». — Ты спятил, — тихо произносит бледный Роттгер, отступая назад. — Вовсе нет, — уже нормальным голосом откликается Джозеф, — Гленн украл у меня тебя. Я отберу у него Альгерту. Все по-честному. Признайся, дорогой, ты и сам понимаешь, что я буду лучшим кардиналом, чем он. Возможно, тогда ты отнесешься ко мне более благосклонно… — Я всегда бесконечно ценил тебя, Джозеф, — перебивает Роттгер. — Но любил-то ты его, — возражает в ответ Великий, — и продолжаешь любить, не смотря на все мои усилия. Так вот, возможно, тогда ты отнесешься ко мне более благосклонно. Я не гордый, сделаю вид, что между нами никогда не было никакого Гленна, а если не получится — ты отправишься в ад за своим любимым. Невероятно, но глядя на представшее перед глазами зрелище, я понимаю, что могу не только различать слова, но и читать чувства героев. Мне ведомо вероломство Великого вкупе с невесть откуда взявшимся фанатизмом, отчаяние Роттгера, ярость, презрение и многое другое. Но дальнейшие действия Роттгера не окрашены никакими эмоциями. В душе его воцаряется пустота. То же самое я почувствовал, когда узнал о его смерти. — Ты прав, Джозеф, — ровно говорит Легат Рима, — мне стоило признать это раньше, но я избегал боли. Правда ли то, что у Гленна есть крылья или не правда — сейчас не главное. Он действительно далек от Церкви и уводит народ от Бога. Думаю, ты будешь лучшим кардиналом, чем он. Это место принадлежит тебе по праву. Что касается нас с тобой — там будет видно. Надо ведь с чего-то начать, дорогой? Я начну с того, что выберу правильную сторону. Твою сторону. Джозеф ощутимо расслабляется в кресле. При всей браваде разговор дался ему нелегко, и поддержка Роттгера для него — не пустые слова. — Однако, это может быть очень опасно, — Роттгер заходит за кресло, опускает руки на массивные плечи инквизитора, нежно массируя их, — Гленн от власти по доброй воле не откажется. Ты же понимаешь, любимый, что он будет биться до последнего? Может, стоит пока отступить, подождать, найти более удобный случай? — Ты знаешь, что я не отступлю, — Джозеф прикрывает глаза, наслаждаясь прикосновениями любовника. — Да. Знаю. Роттгер никогда не изменял привычке носить с собой оружие. Я смотрю, как нож, неспешно вытащенный из-за пояса, уверенно ложится в руку. Вижу, как Легат, не дрогнув, с совершенно бесстрастным выражением лица, убивает того, с кем прожил бок о бок несколько лет. Вижу, как оседает мертвое тело одного из моих некогда лучших друзей. Роттгер вытирает нож о мягкую спинку кресла. Не спеша берет со стола злополучное письмо и конверт. Бросает бумаги в горящий камин. Тщательно ворошит угли кочергой. Он не сожалеет о том, что сделал. Не готов бежать с места преступления. Не готов лгать. «Арест неизбежен, — лениво размышляет Роттгер, и я слышу его мысли, словно он говорит мне в ухо, — можно, конечно, скрыться сейчас, но жить в вечных бегах — незавидная участь. К тому же, именно Гленну придется отдавать приказ о моих поисках. Он не любит меня, несносный мальчишка, но, думаю, ему все равно будет неприятно. Все-таки нас многое связывает. Я никогда не хотел причинить тебе боль, малыш, даже тогда, в подвалах. Никогда не хотел… Пыток не будет, я сам во всем сознаюсь. Потом меня казнят. Непременно казнят. Хорошо бы сразу, но нет, сразу у нас ничего не происходит. Пока буду ждать казни, Гленн обязательно сунется меня спасать, как недавно — Гентера, потому что оправдать меня законным путем вряд ли выйдет. Сунется ли? Да, черт возьми, каким бы холодным он ни старался казаться, своими он дорожит. Своими. Что ж, быть для него своим — это не мало. Второй раз ему может не повезти, моему мальчику, а любое неосторожное действие в настоящее время его погубит. Tabula rasa… Ты со всем справишься, просто тебе надо немного помочь. Джозеф больше не сможет причинить тебе вред, осталось только не навлечь на тебя беду. Я всегда знал, что ты не человек. Ты ангел. Жаль, не успею увидеть твои крылья». — Нет! — кричу я, видя, как Роттгер вынимает из выреза рубашки маленький ключик на цепочке, открывает дверь потайного шкафа, достает оттуда флакон, откупоривает его, с видимым усилием вытаскивая тугую пробку, и без колебаний отправляет содержимое в рот. У меня нет ни малейших сомнений, что это яд. Забывая о том, что Роттгер уже умер, и созданная Эрртруаром картинка — всего лишь иллюзия, рвусь вперед, к краю крыши и не падаю вниз только благодаря сильной руке, обхватывающей меня поперек груди. Эр держит крепко, словно не лежал несколько минут назад, страдая от боли. — Пусти, — пытаюсь вырваться, но безуспешно, — пусти, хватит! Дай мне уйти! Ты этого так долго добивался, Эр! Ты выиграл! Пусти! — Нет, Равновесный, — твердый и четкий голос демона перекрывает шум усилившегося ветра, — я не отпущу тебя. Никогда не отпущу. К руке, удерживающей меня над пропастью, присоединяется вторая, создавая непробиваемое кольцо. Эр легко поворачивает меня лицом к себе. В глазах цвета грозового неба сверкают молнии, подвластные воле своего повелителя. — Я больше никогда тебя не отпущу, — голос демона похож на раскат зарождающегося грома, — никогда, Гленн.