Мизерикордия

— Джозеф! Я врываюсь в здание Верхового суда Инквизиции, распугивая попадающихся на пути монахов. — Сейчас, Ваше Высокопреосвященство, я сию минуту его позову, — быстро откликается молодой священник и бежит прочь. Никак не могу привыкнуть к свалившимся на голову привилегиям. Теперь не я должен кого-то искать, а весь мир ищет того, кто нужен мне. — Гленн? — обеспокоенный инквизитор выходит навстречу, — что случилось? — Растяни меня! Джозеф молча берет меня за руку, уводя прочь от любопытных взглядов. Не говоря ни слова, открывает дверь давно известной камеры и жестом приглашает меня внутрь. — Спина болит? — спрашивает друг, пока я ложусь на стол. — Можно сказать и так. Внутри все выжжено дотла, но продолжает болеть. С тех пор как я осознал, что Ветер ушел, я ни разу не сомкнул глаз. Долгие бессонные ночи и постоянная боль. С самого рождения я никогда не был один. Пусть Ветер не всегда был рядом, но я знал, что он есть. Теперь — все. Пустота. Позови он меня уйти с ним сейчас, я бросил бы сан, Альгерту, что угодно, только бы остаться с ним. Но он не зовет. И не позовет больше никогда. На людях я еще могу держать лицо, что-то говорить, что-то делать. Стоит остаться одному, и ужас окутывает меня с головой. Ветер ушел. — Крепче, — приказываю я Джозефу, пока он связывает мне руки. — Достаточно, — кратко отвечает друг. — Крепче! — Не командуй! — прикрикивает он и медленно поворачивает рычаг дыбы. Мне нужно перебить одну боль другой. Иначе я просто сойду с ума. Мышцы напрягаются, но боли нет. — Еще! Джозеф растягивает меня чуть сильнее. Боли нет. — Еще! — Хватит. — Еще! Как же он не понимает? — Еще!!! Джозеф отрицательно качает головой. — Я тебе приказываю, слышишь? Хочешь стать Великим Инквизитором — растяни еще! — кричу я. Вместо того чтобы делать, как ему велено, Джозеф поворачивает рычаг в обратную сторону. Ослабляет натяжение, быстро сводит его на нет и отвязывает меня. — Лучше я никогда не стану Великим Инквизитором чем своими руками искалечу единственного друга, — он тянет меня вверх, принуждая сесть. На минуту отходит, возвращается с кружкой и насильно вливает мне в рот что-то невероятно крепкое и сладкое. — Мы даем это еретикам, если те теряют сознание. Это позволяет не прерывать пытку, — объясняет инквизитор, пока я ловлю ртом воздух, — наше изобретение, прочищает мозги кому угодно. Нектар богов. — Гадость, — стону я. — Зато работает. Хочешь еще? — невозмутимо спрашивает Джозеф. Я отрицательно качаю головой в ответ. — Итак, — Джозеф делает глоток из той же кружки и передергивает плечами, — действительно, гадость. Полагаю, ты не из-за бесславной кончины пламенного проповедника убиваешься. Действия Его Величества внушают все большие опасения, но вряд ли лишили бы тебя чувствительности и сна. Когда ты спал последний раз? — Не помню, — беспомощно отвечаю я. — Довести человека до такого состояния могут только две вещи. Либо смерть близкого, но у тебя, насколько я понимаю, никто не умер, либо разлад в любви. Так? Я молча опускаю глаза. — Представить, что твой таинственный и никому не известный возлюбленный тебя бросил, я не могу. Таких как ты не бросают. Значит, ты ушел сам и теперь казнишь себя за это. Оно того стоит? — Блестящая цепочка рассуждений, — язвительно хвалю я, — но вывод, увы, неверный. Меня действительно бросили, Джозеф. Не я, а меня. — Не может быть, — в словах Джозефа слышится искреннее недоумение, — ни один человек в мире не ушел бы от тебя по доброй воле. — Почему? — Потому что, — как всегда лаконично и понятно объясняет инквизитор. — Значит, все дело в том, что меня бросил не человек. — Не человек? А кто? — Демон. Ветер. Я не хочу жить. Эрртруар ли добился своего, Ветер ли, не важно. Я не хочу жить, но наложить на себя руки отчего-то не смею. Наверное, из-за трусости. Пусть это сделает кто-то другой, например, Джозеф. Обвинит в ереси, он ведь честный инквизитор, единственно честный, мой сан помехой для него не будет. Или решит, что я сошел с ума и придушит из милосердия. Сыграет роль моей личной мизерикордии. Рассказывать правду Отцу Доминику смысла нет, он слишком мягкотелый. Выслушает и будет утешать. Джозеф слеплен из другого теста. Он мне поможет. — Демоны никого не любят. Джозеф делает еще глоток сладкой гадости, но на этот раз не морщится. — Что ты знаешь о демонах? — горько усмехаюсь я. — Гленн, — откликается друг, — неужели ты действительно думаешь, что единственная задача Святой Инквизиции — конфискация имущества у особо состоятельных граждан и умножение богатства Церкви? Если тебе случилось полюбить демона, значит ты видел его воочию и знаешь, что он существует на самом деле. Мы тоже знаем, что и демоны, и ведьмы, и иные сущности живут среди нас. Все наши действия направлены на то, чтобы узнать о них как можно больше, изучить их привычки, подобраться к ним поближе и постараться искоренить зло. К сожалению, в этом пламени часто гибнут ни в чем не повинные люди, но иначе пока не получается. — Я люблю демона, — повторяю я, — любил его всю жизнь. Прелюбодействовал с ним. Совершал под его влиянием и без оного небогоугодные дела. Продолжаю любить, хоть он меня и покинул, и ни капли не раскаиваюсь в содеянном. Я — зло, Джозеф, которое ты призван искоренять. Отчего бы тебе не сделать свою работу? — Ты ни в чем не виноват, Гленн, — мягко уговаривает Джозеф, — если допустить, что ты говоришь правду, хотя больше это похоже на наговор, то на протяжении многих лет ты был одержим демоном. Разве может смертный противиться воле могущественного темного существа? — Не был я одержим, — я перехожу на крик, потому что обычную речь здесь, похоже, никто не воспринимает, — не был! Я пришел к нему по собственной воле, прекрасно осознавая, что делаю! Я был очарован им, отдавался ему с восторгом, сделал бы ради него все что угодно! — Неправда. Не все, — перебивает Джозеф. — Все, поверь! — Ты убил бы ребенка, если бы он велел? — спрашивает друг. — При чем тут ребенок? Он никогда бы не велел мне убивать детей, — яростно спорю я. — Случись голод, забрал бы деньги из церковной казны и сбежал бы с демоном? — Да какого черта? — Отвечай! — Нет, — сдаюсь я, — но Ветер ни разу не принуждал меня делать что-то откровенно плохое. Я, правда, пару раз убивал при его поддержке… — Эдмона Энгла и кого еще? Онора? — интересуется Джозеф. — Нет, Онора я не убивал. Другого. Ты его не знаешь, — отмахиваюсь я, — одного любителя юных мальчиков. Это было очень давно. Как ты, кстати, догадался про Энгла? — Не припомню более зрелищного убийства, — пожимает плечами инквизитор, — в первую очередь о нем подумал. А может, интуиция сработала. — Интуиция тебе не подсказывает, что после всего, что я тебе рассказал, меня надо уничтожить? — Интуиция мне подсказывает, что ты ищешь смерти и пришел сюда в надежде, что я тебя убью, — замечает Джозеф, — послушай, Гленн, пойдем ко мне в кабинет. Там удобнее и можно сесть, а то пока ты занимаешь дыбу, мне приходится стоять. Выглядит так, словно я перед тобой выслуживаюсь, да и ноги у меня слабые, сам знаешь. Ты сможешь дойти без криков, истерик и слезных просьб к встречным инквизиторам сжечь тебя немедленно? — Смогу, — слова друга задевают, но в целом он прав. — Отлично, — Джозеф устраивается в низком кресле и блаженно выдыхает, — теперь, Гленн, достань из шкафа бутылку вина и пару стаканов. Налей себе и за мной можешь поухаживать. Пить нектар богов помногу вредно, да и невкусно, а доброе старое вино всегда скрашивает беседу. Я молча повинуюсь, достаю требуемое, открываю бутылку и расставляю стаканы. — И кусок сыра еще, — добавляет Джозеф, стоит мне присесть, — нарежь и давай сюда. — Слушай, — возмущаюсь я, — а сразу сказать было нельзя? Что я тебе, мальчик на побегушках? — Гордость проснулась? — усмехается Джозеф. Я сжимаю зубы, нарезаю сыр, подаю к столу, сажусь. — И печенье, будь так добр, в шкафчике у окна, — продолжает издеваться инквизитор. — Встань и возьми. — Нет, это ты встань и возьми, — требует Джозеф. — Я не слуга! — Не слуга? — инквизитор встает, зависает надо мной. Несмотря на невысокий рост выглядит он по-настоящему грозно, — ты с легкостью объявляешь себя закоренелым еретиком, пособником демона. В этом тебе признаваться не страшно, а пару минут послужить кому-то — невыносимо? — Ты мне надоел! Я ухожу, — я делаю попытку подняться. — Сидеть! Вместе с окриком Джозеф отвешивает мне звонкую пощечину, но я даже не вздрагиваю. Осознаю факт удара, чувствую тепло крови из разбитого носа, но вновь не ощущаю боли. — Плохо, — констатирует Джозеф, доставая из кармана белоснежный платок и протягивая его мне, — хуже, чем я мог себе представить. Так жить нельзя, Гленн. — Я и не хочу, — равнодушно отвечаю я, — понимаю, что ставлю тебя в ужасное положение, Джозеф. Представляю, что значит поднять руку на лучшего друга. Но во имя нашей дружбы ты должен поступить как честный инквизитор, исполнить свой долг и помочь мне. Другие не посмеют. Никто кроме тебя не посягнет на жизнь кардинала Альгерты. Я подпишу любое признание, сознаюсь в чем угодно. Не хочешь громкого процесса, убей меня сам. Тебя никто не заподозрит. — Подожди, Гленн, — Джозеф разливает вино по стаканам, присаживается напротив, — прежде чем что-то подписывать, расскажи мне все сам. — Что рассказать? — Все. С самого начала. Расскажи мне о Ветре. — Надо ли? — сомневаюсь я. — Обязательно надо, — кивает инквизитор, — ты пришел за помощью, так позволь мне помочь тебе. Это будет твоя самая длинная исповедь. Только погоди минутку, я черкну пару строчек Роттгеру, чтобы он меня сегодня не ждал. Джозеф быстро пишет что-то на листке бумаги, зовет слугу и отсылает с ним письмо. — Кстати, о Роттгере, — инквизитор запирает дверь и возвращается ко мне, — пообещай, что никогда, ни при каких обстоятельствах, ты не расскажешь ему о своих демонах. — Почему? Разве это так важно? — Важно, — с нажимом говорит друг, — Роттгер боготворит тебя, не нужно его разочаровывать. — Подумаешь, разочарование, — хмыкаю я. — Роттгер любит тебя, — спокойно произносит Джозеф, — и раз уж ты не готов быть с ним, не делай ему еще больнее. — Так ты все это время… — Да, Гленн, — все так же спокойно говорит инквизитор, — все это время я знал, что он тебя любит. Но это ничего не меняет. Закрыли тему. Расскажи мне о Ветре. # Как и все священники, я привык долго говорить, но многочасовой монолог, в который Джозеф почти не вмешивается, выматывает. Под конец я хрипну и, если бы не теплый тинко, в который Джозеф добавляет ложку меда, вовсе потерял бы голос. К вину я почти не притрагиваюсь. Несколько ночей подряд пытался залить им боль, но даже не захмелел ни разу, только голова наутро болела. — Вот так бесславно все и закончилось. Я многое рассказал другу, не все, конечно, но многое. Даже про Эрртруара и про крылья, несмотря на обещание, данное Понтифику. Какая теперь разница? О чудесных способностях Найджела, Элли и Сирила умолчал, незачем их сюда вмешивать. А вот про убийства, причем про все, включая смерть Беатрис, я говорил подробно, изощренно разделывая собственную душу, словно мясник коровью тушу. — Считается, что демонам не дано любить, — замечает Джозеф после долгого молчания, — однако это не вполне так. Я много читал о темных сущностях, в том числе запрещенные книги, и составил на этот счет свое мнение. Мне кажется, демоны любят не кого-то, а себя в ком-то. В тебе, Гленн, стало слишком мало Ветра, и он тут же променял тебя на того, кем может владеть безраздельно. — Но он же сам всегда настаивал на нашей относительной независимости, — возражаю я. — Говоря о независимости, Ветер имел в виду исключительно себя. Едва ли он допускал, что вы с ним будете обладать равными правами. — Наверное, — устало откликаюсь я. — Мне кажется, ты не человек, — задумчиво говорит Джозеф. — А кто я по-твоему? Ангел? — едко спрашиваю я. — Возможно. — Джозеф, ты рехнулся? — я чуть в кресле не подпрыгиваю от такого заявления, — или вовсе меня не слушал? Где ты видел ангела, убившего свою мать? — Я вообще никогда не видел ангелов, — инквизитор, потягиваясь, встает. Должно быть, от долгого сидения у него затекло все тело, — и ничего о них толком не знаю. Но вот что странно: Эрртруар говорил, что не может или не имеет права тебя убить. А Ветер упоминал, что какая-то несомненно могущественная сила хотела изначально вывести тебя из игры, но у нее ничего не вышло. Будь ты обычным человеком, разве стало бы твое убийство для герцога Ада или иных неведомых нам сил проблемой? — Мне тоже это странно. Особенно теперь, когда Ветер не станет меня защищать, — я тоже встаю и прохожусь несколько раз по кабинету, — впрочем, Эр почти у цели. Он хотел чтобы я наложил на себя руки. Я близок к этому. Ты, кажется, не хочешь мне помочь уйти достойно и не брать еще один грех на душу? — Нет, не хочу, — твердо отвечает инквизитор. — Обидно другое, — продолжаю я, — приказ просто забыли отменить. Моя смерть никому не нужна. Ни Князю, ни Эрртруару. Никому вообще. Да и сам я никому не нужен. — Ты нужен Альгерте. Друзьям. Ученику, — останавливает поток жалоб Джозеф. — Слабое утешение. — Нужен сейчас еще в большей степени, чем обычно. — Почему именно сейчас? — Потому что, упиваясь горем, ты упускаешь главное. Инквизитор не спеша зажигает свечи. Только теперь я обращаю внимание на то, что в кабинете совсем темно. Должно быть, уже глубокая ночь. — Эр хотел довести тебя до самоубийства, — рассуждает Джозеф, — сделать так, чтобы ты сам, добровольно, влез в петлю. На тот момент он не знал, что Ветер тебя бросит, и задача решится настолько просто. Значит, у него был другой план. Помнишь, он сказал, что все давно придумал и двигается в нужном направлении? — Ты все, что слышал, запоминаешь? — поражаюсь я. — Это моя работа, — отмахивается Джозеф, — он что-то уже предпринял. Что-то плохое, понимаешь? Что-то, что заденет тебя настолько, что ты предпочтешь умереть, только бы остановить его. Учитывая, что ты не простой крестьянин, а глава католической Церкви Альгерты, это что-то может повлиять на судьбу всей страны. Ты об этом не думал? — Нет, — я останавливаюсь, как вкопанный, прервав хождение по кабинету, — если честно, не думал. — Тебе ничто не кажется странным в последнее время? Я напряженно собираюсь с мыслями. — Мне кажется странным поведение моего брата, но это началось не вчера. — Эрртруар говорил, что сведение тебя в могилу — процесс не быстрый. Разве нет? — Да, — холодею я, — ты думаешь что… — Я думаю, — жестко говорит Джозеф, — что больше всего на свете ты всегда любил Альгерту. Никакой демон не может этого изменить. Ветер ушел от тебя, не выдержав конкуренции с ней. Мне больно говорить тебе неприятные вещи, но послушай, Гленн, хватит предаваться скорби. Ветра ты не вернешь, да и не надо ему возвращаться. Тут, как бы это ни банально звучало, поможет только время. Человек ты или ангел, или исчадье Ада, не важно. Ты в первую очередь Альгер. Твое предназначение — служить государству, потому что каждый из нас должен заниматься тем делом, которое получается у него лучше всего. Я не утверждаю, что Эр влияет на короля, но могу это допустить. — Так может, мне уйти, и Эр оставит короля в покое? — Ты хоть разберись в чем дело, прежде чем уходить, — сердится Джозеф, — а если это не Эр? Если Эдуард просто по неопытности своей в войнушку играет? Ты позволишь ему привести Альгерту к краху? Слова друга отрезвляют. Впервые за последние дни я начинаю думать о чем-то кроме своей несчастной погибшей любви. Ветер бросил меня из-за Альгерты. Если я брошу Альгерту, жертва будет принесена зря. — Рад, что ты немного пришел в себя, — ворчит Джозеф, — работа мысли буквально отображается на твоем лице. Даже синяки под глазами не могут ее скрыть. — Устал, — по-детски жалуюсь я. — Сейчас отвезу тебя домой, — утешает друг. — Там только бессонница и пустота, — вздыхаю я. — Не к тебе домой, а к нам домой, — уточняет Джозеф, — там найдется немного макового отвара, будешь спать как младенец. — Удобно ли? — Удобно, — отрезает инквизитор, — Роттгеру ни слова. Скажем, что ты приболел или переутомился, исполняя свои бесконечные обязанности. И последнее на сегодня. Один ты с этой чертовщиной не справишься. Посему я буду тебе помогать. — Но… — И поскольку Роттгер не должен быть в курсе и, соответственно, в наши игры не играет, мне нужны большие полномочия, чем нынешние. Мой дражайший возлюбленный давно готов переложить сан Великого Инквизитора на мои хрупкие плечи. От тебя требуется только подписать указ о назначении. — Так и становятся великими, — констатирую я. — Именно так и никак иначе. — Ладно, — соглашаюсь я. — Договорились, — кивает Джозеф, — поехали.