Мизерикордия

Путь до Рима долог. Будь я один, то сэкономил бы уйму времени, перелетев в Италию. Но свита не столь хорошо осведомлена о моих необычных способностях, как Найджел, и потому путешествовать приходится традиционным способом. В Вечном Городе уже вовсю властвует весна, больше похожая на альгертское лето. Цветут каштаны, распускаются неведомые яркие цветы, небо радует безмятежной синевой, не потревоженной облаками. Хочется погулять по улицам, рассмотреть сокровища древности, но мы приехали не развлекаться, так что откладывать дела на потом позволить себе не можем. Моя первая встреча с Понтификом происходит не официально. Ясным солнечным днем его секретарь, уже знакомый мне детина, больше похожий на мясника, чем на лицо духовное, приносит небольшой конверт, скрепленный папской печатью. В письме короткое приглашение посетить Его Святейшество нынче, если, конечно, это не нанесет серьезного урона моим планам. Право, забавная ремарка. Любой католик в мире отложит все дела, даже собственные похороны, ради такой встречи. Юлий не может этого не понимать. На что он намекает? Указывает, что я погряз в гордыне? Демонстрирует неземную кротость? Не верю. Человек, прошедший крестовые походы и вопреки всему занявший Святой Престол в непозволительно молодом возрасте, не способен остаться бесконечно смиренным. — Ни на что он не намекает, Святой Отец, — прерывает мои душевные терзания Найджел, — просто приглашает вас и допускает, что вид Колизея может быть предпочтительнее папской физиономии. Юлия как раз и ценят за то, что он удивительным образом умеет сочетать по-военному жесткий стиль правления с искренним уважением к каждому отдельно взятому человеку. — Откуда ты знаешь? — формально спрашиваю я, в глубине души уверенный, что Найджел знает все на свете. — Мы гостим здесь два дня, Ваше Преосвященство, — безмятежно улыбается мальчишка, — я немного поболтал с местными, расспросил, что и как. Все-таки они ближе к Ватикану, чем мы в Рьяне, и знают о Папе больше. Они говорят, что он вполне себе приличный человек. Не то, чтобы рубаха-парень, цену себе знает, но и не задавака. — Только тебе может прийти в голову использовать слово «задавака» в отношении Понтифика, — шутливо журю я ученика. — Использование слов, подходящих мне по возрасту, вполне естественно, Святой Отец, — Найджел мысленно показывает язык, но внешне сохраняет спокойное и вежливое выражение лица, так что придраться не к чему. — Хочешь сказать, что твое знание итальянского позволяет тебе болтать с местными? — пытаюсь поддеть мальчишку. — О, мой итальянский просто великолепен, Святой Отец, — не моргнув глазом, выдает паршивец, — belissimo, Padre. — И кто тут после этого задавака? — Понтифик ждет, — напоминает Найджел. — Уже иду. # Слуга проводит меня в сад, раскинувшийся в самом сердце Ватикана, и с поклоном оставляет одного. Кажется, задавать вопросы здесь не принято. Лучше молчать и просто ждать, что будет дальше. Впрочем, долго ждать мне не приходится. Папа Римский собственной персоной шагает мне навстречу. Один, без свиты. Беспечность или уверенность в неуязвимости? На вид Юлию не больше тридцати, хотя он, конечно, старше. А еще он совсем не похож на Понтифика, точнее, на то, каким представляет себе Понтифика большинство. Если бы я умел рисовать, то изобразил бы его Люцифером, еще не падшим, но уже и не благостным ангелом. Где-то на грани грехопадения, сознающим свою силу, смелым, но, в то же время, осторожным, умным и хитрым. У Папы Римского внешность типичного жителя юга — смуглая кожа, темные выразительные глаза, тяжелые и тоже темные волосы. А вот манера двигаться отличается от поведения соотечественников. Допускаю, что он может быть стремительным и резким, особенно на поле боя, но сейчас он ступает по садовой дорожке бесшумно, почти крадучись, будто большой черный кот. И, как любой кот, притягивает взгляд, заставляет собой любоваться, позабыв об острых зубах и когтях, очаровывает грацией движений, притворяется милым и вовсе не опасным. Не поддаться его очарованию невозможно, да и кто я такой, чтобы противостоять самому значимому человеку во всем христианском мире? Белые одежды Понтифика почти полностью скрыты под огненно-алым плащом, подходящим скорее полководцу, чем священнику. В этом весь Юлий — разный, непредсказуемый. С первого взгляда не поймешь, что у него на уме. — Роттгер писал о вас, — чувствуется, что Юлий привык отдавать приказы, но сознательно смягчает интонации, — я доверяю его мнению всецело, как не раз доверял собственную жизнь, и все же мне хотелось взглянуть на вас самому. Роттгер — человек много повидавший, не склонный привязываться к людям и выражать свои мысли открыто. Признаться, я был немало удивлен, что вам удалось покорить его сердце. Что это? Нотка ревности в словах Понтифика или мне послышалось? — Сердце Великого Инквизитора целиком принадлежит Церкви, Ваше Святейшество, — осторожно замечаю я. — Да, я знаю, — рассеянно отвечает Понтифик, некоторое время молчит и, наконец, добавляет, — в той же мере, что и Джозефу. Впрочем, мы сейчас говорим не о Роттгере и не о Джозефе, а о вас, Гленн. Вы позволите мне эту маленькую фамильярность? Мне не дает покоя один вопрос. Лично у меня были веские, поверьте, очень веские причины покорить Святой Престол как можно раньше. Куда спешите вы? Не терпится поскорее начать править? — Я никогда не стремился править, Ваше Святейшество. — Ложь! Никакой он не благостный, Папа Римский. И, возможно, не слишком добрый. Жесткий окрик сопровождается черной молнией, мелькнувший на мгновение в глубине его глаз. Священникам не пристало так смотреть, но Понтифику позволено все на свете. Он в любом случае считается безгрешным, что ему до нарушения каких-то заповедей? Гневливость? Ерунда. Стань Папой и делай, что хочешь. — Я не лгу, Ваше Святейшество. Разговор с самого начала принял плохой оборот и хуже всего то, что я не знаю, как спасти положение. Для этого мне отчаянно не хватает информации. Действительно ли Юлию известно, что Роттгер влюблен в меня? Было ли между ними что-то? Если да, то зачем Папа отправил инквизитора в Альгерту, подальше от себя и от Рима? Произошла ли между ними ссора или они до сих пор дружат, пусть и на расстоянии? Ревнует Понтифик или я неприятен ему сам по себе? — Это не ложь, — повторяю я, — никогда я не мечтал о власти ради власти, Ваше Святейшество. Не стремился возвыситься над кем бы то ни было, мое положение в обществе и так достаточно высоко. Главное для меня — принести пользу своей стране, и поскольку я не могу сделать это как монарх, то использую иной, единственно доступный, путь. — Путь обычного гражданина своей страны вас не устраивает? — и не думает сменить гнев на милость Юлий. — Нет, Ваше Святейшество, — пренебрегая приличиями, я смотрю прямо в глаза Понтифику, — путь обычного гражданина не подходит Альгеру. Наш удел — путь королей. — Гордыня, — взгляд Папы становится мягче. Я лишь киваю в ответ. Куда ж без нее? — Но многие назовут это гордостью, целеустремленностью, самопожертвованием, — продолжает Юлий, — и будут правы. Удел власть имущего не всегда завиден. Ты многим владеешь, но многое и отдаешь. Если готов отдать, конечно… Скоро дождь начнется, Гленн. Я поднимаю голову к небу. Вдалеке на фоне синего неба виднеется небольшая, но очень грозная туча. Усилившийся ветер неумолимо несет ее к нам. — Вам не мешало бы укрыться во дворце, Ваше Святейшество, — озабоченно произношу я. Не хватало еще, чтобы Понтифик во время нашей встречи попал под дождь и простудился. Тогда посещение Рима можно считать абсолютным фиаско. — Боитесь намокнуть? — насмешливо интересуется Юлий. — Вовсе нет. Мне нравится дождь. — Мне тоже. Что-то звеняще грустное звучит в этом простом признании. Будто властелин мира в одно мгновение сбросил свои золотые одежды и стал похож на обычного молодого человека из плоти и крови. Красивого, сильного, но уставшего. — Вода облегчает боль. — Вам больно? — не подумав, спрашиваю я, поддавшись очарованию момента и неожиданной метаморфозе, произошедшей с Понтификом. — Роттгер писал, что вы умеете проделывать разные чудесные вещи. Останавливаете эпидемии, исцеляете людей и чуть ли не реки вспять поворачиваете. Покажете, на что вы способны, Гленн? Можете сделать для меня какое-нибудь чудо? Образ человека в одно мгновение рушится. Передо мной опять возникает сияющее божество, недоброе и язвительное. Жаль. Тот, другой, Юлий мне нравился больше. Аж зло берет от таких перемен. Все же только стало налаживаться! От досады я говорю то, что говорить совсем не следует. — «Ирод очень обрадовался, ибо давно желал видеть Его, потому что много слышал о Нем и надеялся увидеть от Него какое-нибудь чудо». — Сравнивать главу католической Церкви с Иродом опасно, — щурится Юлий. — Сравнивать епископа Рьяна с фокусником странно, — щурюсь я в ответ и вдруг понимаю, что больше ни о чем не переживаю. После сказанного кардиналом меня в любом случае не сделают, но на костре вряд ли сожгут. Раз уж изначальная цель недостижима, стоит хотя бы получить удовольствие от беседы с самим Папой Римским. Все-таки не каждый день удается с ним встретиться. — Значит, не фокусник, — божество вновь превращается в человека, по крайней мере, голос его звучит по-человечески печально, — досадно. Знаете, Гленн, мне ни разу не довелось увидеть настоящее чудо. — Разве ваше восшествие на Святой Престол не является таковым? — пытаюсь польстить я. — Не перебивайте, — устало отмахивается Юлий, — вы прекрасно знаете, благодаря чему мне удалось достичь нынешнего положения. Все это дела мирские, а мне, представьте, очень нужно чудо. Самое настоящее, из тех, что не способны творить люди. Роттгер много писал о ваших почти сверхчеловеческих возможностях. Я понимал, конечно, что его мнение на ваш счет не может быть объективным вследствие известных нам обоих причин, но где-то в глубине души я надеялся, что вы и есть то единственное существо, способное… Первая тяжелая капля срывается с неба. За ней, словно по команде, отданной всемогущим командиром, тут же следуют другие. Через минуту мы стоим в эпицентре ливня. Темнеет, промокая насквозь, алый плащ Понтифика, по цвету теперь напоминающий кровь. Вода стекает по волосам и по лицу Юлия, но он словно не замечает этого, оставаясь неподвижным. — Способное на что, Ваше Святейшество? — приходится повысить голос, чтобы перекричать шум дождя. Вместо ответа Юлий отводит в сторону полу плаща, поднимает края белоснежных папских одежд, обнажая правую ногу. Я вижу отвратительную старую рану с гноящимися краями, сочащуюся бурой жидкостью. На дне что-то белеет. Обломок кости? — Это случилось давно, — буднично говорит Юлий, приводя одежду в порядок, так, словно мы стоим не под проливным дождем, а в уютном кабинете, — во время нашего последнего крестового похода. Я беспечно отвлекся и не смог избежать меча сарацина. Поначалу все надеялись, что рана заживет, но время проходило, лучше не становилось. Она болит каждую секунду, днем и ночью, всегда. Иногда мне кажется, что лучше отрезать ногу, чтобы покончить с болью, но я всего лишь человек. Сложно решиться добровольно стать калекой. Да и одноногий Понтифик — жалкое зрелище. Что скажут люди? Он не может уговорить Господа исцелить даже себя, как ему верить после этого? Потому я так торопился покорить Рим. Хотелось пожить хоть немного в высоком качестве, прежде чем все станет совсем плохо, хотя сейчас я понимаю, что жизнью это можно назвать с большой натяжкой. Теперь крадущаяся походка Юлия предстает в другом свете. Он не изображает кота. Ему просто чертовски больно. Он не хочет посвящать в свои беды ближайшее окружение, слишком горд. Говорить со мной ему легче, через пару дней я уеду, и разговора словно бы и не было. А он останется здесь, наедине со своей болью, как великий Рим, внешне безучастно-вечный, но скрывающий сердце и душу. Будь я на самом деле ангелом, как считают многие, я бы сделал все, чтобы помочь. Дело не в человеколюбии в целом, эти сказочки прибережем для паствы. Всех людей не осчастливишь, но этого молодого мужчину, нечеловеческими усилиями обретшего власть без возможности в полной мере ей насладиться, жалко до слез. Весенний дождь заканчивается быстро, мгновенно сменяясь солнечным светом. Перед нами на фоне уходящей темноты неба вспыхивает мост радуги. То ли солнце здесь ярче, то ли южные краски изначально насыщеннее северных, но такой радуги мне прежде видеть не доводилось. Цвета вспыхивают, играют, плавно перетекая друг в друга. — Говорят, если пройти под радугой и загадать желание, оно обязательно сбудется, — говорю я скорее себе, чем Юлию. — Язычество, — со вздохом отвечает он. — Народная мудрость, — возражаю я. — Никто из смертных не смог пройти под радугой, оттого и желания сбываются редко. Как больно слышать безнадежность в его голосе! Я прикрываю глаза, но и за закрытыми веками сияние разноцветных полос не исчезает, лишь разгорается ярче, будто в свете есть что-то еще, какой-то скрытый огонь, недоступный человеческому видению. — Пройдите под радугой, — не открывая глаз, говорю я Понтифику. — Глупости, — вяло откликается он. Свет в небе. Семь цветов, несущих радость. Во все времена люди верили в чудесные свойства радуги, но пройти под ней никто не успел, потому что под ней надо не пройти, а… Господи, твоя воля, я ЗНАЮ! — Загадай желание, пролети под радугой и исцелишься, — распахивая глаза и одновременно распуская черные, как ночь, крылья, кричу я Юлию и в следующий миг подхватываю его на руки и взмываю в воздух. Разноцветная арка прямо над нами. Красный, оранжевый, желтый — вместе с солнечным светом в мужчину, которого я прижимаю к себе, вливаются силы. Тело его оживает, кровь быстрее течет по венам, стук сердца становится четким и ясным. Рана затягивается. Раздробленная кость обретает целостность. Зеленый — это для меня. Будь спокоен, Гленн, не заботься ни о чем. О последствиях подумаем потом, сейчас это совсем не важно. Дыши, держи Юлия и лети вперед. Голубой, синий, фиолетовый — цвета морской волны, нахлынувшей на берег и уносящей боль навсегда. А еще убаюкивающей, утешающей, ласкающей не только кожу, но и душу. Радуга остается позади. Мне не надо оборачиваться, чтобы увидеть, как она, вспыхнув в последний раз, гаснет. Мы мягко опускаемся на мокрую траву, я ставлю Юлия на здоровые теперь ноги, не спеша убираю крылья. Наверное, говорить сейчас ничего не нужно. Пусть оправится от потрясения, подумает, что-то решит или ничего не решит. Мне пора уходить. — Доброго дня, Ваше Святейшество. Склоняюсь в поклоне, целую перстень на его руке. Массивное кольцо, Перстень Рыбака, атрибут власти Понтификов. Когда Папа умирает, его кольцо уничтожается (бессмысленное расточительство, на мой взгляд), и преемник создает себе новое. С драгоценными камнями, самоцветами, любой формы. Фантазию Папы никто не ограничивает. Неизменным остается лишь изображение рыбака с сетью. Улов его — души верующих. Как по мне, невеликая добыча. В руки не возьмешь, ухи не сваришь. Но наверное другим, более достойным и правильным священнослужителям, чем я, это важно. Теперь, Юлий, когда ты здоров и полон сил, твой рыбак наловит вдвое больше. Разворачиваюсь и иду прочь. # — За такие делишки… Найджел, пока я рассказываю ему о своих приключениях на следующий день после полета под радугой, сидит молча, пьет маленькими глоточками густой и, наверное, приторно сладкий фруктовый сок из огромной кружки, и начинает говорить только когда я замолкаю. По правде говоря, я предпочел бы делиться не с ним, а с Ветром, но последний, видимо, посещает Рим исключительно ради божественного ритма секретаря Его Святейшества, а кроме демона, Найджела и вот теперь еще Юлия никто о крыльях не знает. Посему выбор собеседников невелик. Не то чтобы мне был нужен совет, просто я уже давно понял, что случившееся стоит проговорить, и зачастую все становится ясно само собой. — За такие делишки он должен был бы снять папскую тиару и возложить ее на вашу голову, Святой Отец, — делает заключение мальчик. — Ты необычайно умен, Найджел, но от этого не перестаешь быть ребенком, — я отнимаю у ученика кружку, делаю глоток и невольно морщусь — чистый сахар, как бы во рту все не слиплось, — за такие делишки меня в лучшем случае оставят в живых в качестве великой милости, а в худшем… — Ну уж нет, — перебивает Найджел со знанием дела, — Юлий никогда не опустится до такой подлости. В первую очередь он — воин и умеет быть благородным и благодарным. Про тиару я, пожалуй, погорячился. Теперь, когда Его Святейшество здоров, он ни за что никому не уступит свое место. Он мог бы вас канонизировать, конечно, но делать это при вашей жизни как-то нескромно, а убивать вас вроде не за что. К тому же все эти придуманные людьми или навязанные им святые не имеют ничего общего с действительностью. К чему это я? Ладно, неважно. Юлий узрел чудо и никогда этого не забудет, равно как и того, кто это чудо совершил. — Посмотрим, — неопределенно пожимаю плечами я, — думаю, в ближайшие дни станет понятно, чего нам ждать. Кстати, Найджел, а твои местные знакомцы, с которыми ты практикуешься в итальянском, случайно, совершенно случайно, ничего не слышали о Роттгере? Наверное, не следует задавать мальчику подобные вопросы, но, учитывая, что он всегда больше знает, чем говорит… — Вы имеете в виду, об отношениях Папы и Роттгера? — формально уточняет Найджел и тут же отвечает, — говорят, только говорят, потому что доподлинно никому ничего неизвестно, что они были лучшими друзьями. По крайней мере, Роттгер считал, что они всего лишь друзья. Есть мнение, что Его Святейшество был заинтересован в более близких отношениях, но, конечно, это мнение людей недостойных, посягающих в мыслях на изначальную святость Понтифика. — Что же по мнению этих недостойных людей произошло? — включаюсь в игру я. — То, что и должно было произойти, — мальчишка вдруг перестает ерничать, — Его Святейшество слишком мечтал быть Его Святейшеством, чтобы позволить запретной страсти нарушить свои грандиозные планы. Он отослал Роттгера в Альгерту, подальше от себя, но в глубине души… — Роттгер об этом знает? — Нет. Не знает, — серьезно отвечает Найджел, — и никогда не узнает. Юлий слишком любит его, чтобы своим признанием разрушить его жизнь. Каждый в итоге остался при своем. Ой, взгляните в окно, Святой Отец! Целый кортеж за вами прибыл! Кажется, сегодня вас будут делать кардиналом! # — Сатана хитер и изобретателен. В его силах творить дурные дела под видом добрых, дабы ввести души людские во искушение и вовлечь их в пучину ада. Что вы по этому поводу думаете, Святой Отец? «Я думаю, что ты — неблагодарное животное», — мысленно отвечаю я. Вслух же произношу: — Едва ли мотивы Князя Тьмы и его действия доступны пониманию смертных, Ваше Святейшество. Мне про них ничего не известно. Что же до добрых дел, то лучше творить их под видом чего бы то ни было, чем не творить вообще. Никаким кардиналом меня, похоже, делать не собираются. Слава Богу, что проводили в кабинет Понтифика, а не в какие-нибудь ужасные застенки, и на том спасибо. Впрочем, еще не вечер. — В тот момент я решил, что сам Люцифер расправил надо мной свои черные крылья, — продолжает Папа. «Делать больше нечего Люциферу, как демонстрировать тебе свои крылья. Кстати ничего, что у одного знакомого мне демона они белые, как снег? Ничто никого не смущает?». — Это было прекрасно и завораживающе, едва ли мне еще когда-нибудь доведется испытать столь всепоглощающее блаженство. Однако оно не имело ничего общего с экстазом верующего, и о Господе я не помышлял. «Получил удовольствие, встал на ноги, а теперь копаешься в своих глупых мыслях и мне голову морочишь». — Я долго об этом думал. «Долго? И суток не прошло!» — Все это выглядело так, словно силы зла испытывают мою веру на прочность и влекут меня к себе, предлагая то единственное, в чем я нуждаюсь. «Нужен ты больно силам зла, чтобы время на тебя тратить». — С другой стороны, меня поразило ваше бескорыстие. Темная сущность обязательно потребовала бы что-то взамен за исцеление. Получается, вы помогли мне от чистого сердца, без всяких условий. Это ли не деяние воина Света? — Ваше Святейшество, — мне надоедает слушать его божественную околесицу, — я вовсе не бескорыстен. Вам известно, зачем я прибыл в Рим и что желаю получить. Однако это не имеет отношения к произошедшему. Кардиналом Альгерты я мечтал быть задолго до того, как узнал о вашем недуге. — Вы хотите возвыситься, — похоже, Папа вновь оседлал своего любимого конька. — Прошу прощения, Ваше Святейшество, эту тему мы с вами затрагивали ранее и, увы, ничего нового по этому поводу я сказать не могу. — Но ведь это дополнительные обязанности, Гленн, — божественный Юлий уже не в первый раз резко меняет облик на человеческий, — зачем? Став кардиналом Альгерты вы вряд ли сыщете больше почестей, чем в качестве брата короля и епископа Рьяна. Денег у вас особо не прибавится. Народ не станет обожать вас больше, а ответственность возрастет многократно. Фактически, вам придется править страной, не будучи монархом. В то время как Эдуард продолжит пребывать в праздности, не имея сил, а, скорее, желания, заниматься своим непосредственным делом. — Мой брат, Ваше Святейшество, молод и неопытен, — повторяю я тысячу раз сказанную разным людям фразу, — уверен, он еще прославится как мудрый и сильный монарх. — Как вам удалось исцелить меня, Гленн? — уходит от скользкой темы Юлий, переходя на еще более скользкую, — Роттгер упоминал, что сам Господь говорит с вами. Так ли это? Вы видели Его? — Узреть Господа не дано никому из смертных. — Но отчего вы уверены, что именно Его волю исполняете? — Полагаю, оттого, — лицемерю я, — что именно Ему я служу. Все, что было сделано мною по Его велению, несло добро и жизнь людям. Мне сложно поверить, что Сатана помог бы мне остановить эпидемию, насланную им же самим. Тем более, через таинство евхаристии. — Но каким именно образом вы слышите Господа? «Ах, Ваше Святейшество, вы всего лишь человек, и любопытство вам не чуждо». — Не могу ответить точно, — я стараюсь изобразить на лице мечтательно-благоговейное выражение, — порой на меня снисходит Знание. Оно не обличено в слова. Я просто знаю, что должен сделать. — Крылья у вас были всегда? — допытывается Понтифик. Вот привязался! — Нет, Ваше Святейшество. Они появились, когда я принял сан епископа. — Это ли не знак? — шепчет Юлий и продолжает громче, — кто-нибудь, кроме меня, их видел? — Разумеется, нет, — лгу я, — это вызвало бы волнение в стране, ненужные разговоры и досужие домыслы. Я никогда и никому не собирался их показывать. Если бы не особые обстоятельства, эта тайна умерла бы вместе со мной. — Будет лучше, если это останется между нами. — Конечно, — киваю я. — Вы прибыли в Рим, дабы получить мое благословение и сутану кардинала, — Понтифик поднимается из кресла, в котором все это время сидел. Я поспешно встаю вслед за ним, — пойдемте, Гленн. Для церемонии все давно готово. Возможно, я совершаю ошибку, отдавая страну на милость сущности с черными крыльями, но ошибок я в своей жизни совершил немало, и отнюдь не все они имели пагубные последствия. Пойдемте. Именем Господа и во славу Его, благословляю вас и нарекаю кардиналом Альгерты.