Мизерикордия

— Твой брат, кажется, спятил окончательно. Встреча в Альгерте была пышной, торжества по поводу принятия кардинальского сана — помпезными и донельзя утомительными, но я это пережил. Настало время заняться делами. Роттгер слово свое сдержал, не допустив раскола между священнослужителями и сохранив мир в стране, но, кажется, это стоило ему немало усилий. Я почти физически ощущаю напряжение, исходящее от него. Исчезла привычная непринужденность, а вместе с ней — светские одежды, столь любимые легатом Рима. Пропали кожаные штаны и волчий мех. Сутана инквизитора сидит на Роттгере, как броня, и мне это категорически не нравится. Похоже в мое отсутствие в стране не все было гладко. — Если ты о том, что он меня не поздравил, то это отнюдь не признак безумия, — возражаю я, — было бы лицемерием утверждать, что почести — это неприятно, но в последнее время мне их хватило с лихвой. Так что от Эдуарда я поздравлений не ждал. Хотя, если честно, я немного расстроен. — Увы, я расстрою тебя еще больше. Дома у Роттгера, как всегда, уютно и тихо. Джозеф куда-то запропастился, а может ушел специально, оставляя нас наедине. Слуг не видно и не слышно. В наше время поговорить без лишних ушей — неслыханная роскошь. — Что произошло? Нервозность Роттгера передается мне, перерастает в тревогу. Я не думал, что быть кардиналом Альгерты сплошной праздник, но не был готов к неприятностям сразу после приезда. — Пока ничего. За исключением того, что твой брат спятил. — Роттгер!!! — Тише, Гленн. Великий Инквизитор Альгерты скрещивает руки на груди. Отгораживается не от меня, а от происходящего. Говорить ему неприятно, но и отложить разговор он не может. — Помнишь Онора из Сонора? — Этого выскочку? — удивляюсь я, — при чем тут Онор? — При том, что он стал опасен. Я молча поднимаю бровь. — Не знаю, что произошло между тобой и Эдуардом, — продолжает Роттгер, — но в последнее время король относится к тебе не слишком благожелательно. А тут еще Вега, который постоянно крутится рядом и убеждает монарха в том, что ты намерен захватить власть в стране. — Он по-прежнему с Эдуардом? — Ближе чем когда бы то ни было. — Но, Роттгер, — пытаюсь я убедить инквизитора, — король — мой брат. Да, мы поссорились, было такое, но неужели ты думаешь, что Эдуард будет всерьез рассматривать этот бред? — Он уже всерьез его рассматривает, — отрезает Роттгер, — именно поэтому я и говорю, что он спятил. Короля будто подменили. Раньше он души в тебе не чаял, а сейчас прислушивается только к словам Веги. Правильней всего было бы придушить мерзавца по-тихому, но по-тихому уже не получится. Положение королевского фаворита делает Вегу практически неуязвимым. Он постоянно сопровождает Эдуарда. К нему невозможно подобраться. — А Онор тут при чем? — Онор оказался блестящим оратором и завоевал немало адептов среди низшего сословия. В любой стране полно простых людей. Больше чем аристократов, Гленн, и этим простым людям очень легко заморочить голову. Они как бараны пойдут за тем, кто найдет понятные им слова. И как бараны снесут все на своем пути. Потом пожалеют, но это будет уже неважно. — Какое отношение Онор имеет к королю? — недоумеваю я. — Король с подачи Веги стал частенько говорить о твоей гордыне. О крови Альгеров, которая не терпит конкурентов и совместного правления — мирского и духовного. Эдуард во всеуслышание ставит Онора в пример другим как скромного служителя Господнего. Который якобы довольствуется малым и не претендует на власть. Прозвучало даже как-то, что таким и должен быть настоящий кардинал. — Но это же ерунда! — срываюсь я, — именно власти Онор и хочет! Он в первую очередь выступает против богатых. Эдуард не боится, что развязывая Онору руки, он затягивает петлю у себя на шее? — Для того чтобы бояться, нужен ум, а Эдуард, кажется, растерял последний, — Роттер пристально смотрит мне в глаза, — ты должен был быть королем Альгерты, Гленн. Ты был бы достойнейшим монархом, не чета брату. Так многие думают, и аристократы, и простолюдины, но пока не началось эта свара, всех все устраивало. Не знаю, какая муха укусила Эдуарда. Может он действительно обезумел. Все его поступки противоречат здравому смыслу. Все шло своим чередом, все желали видеть у власти обоих Альгеров, а когда это наконец произошло, король сам, своими руками, подталкивает народ к мятежу. Народ, который на самом деле хочет мирной и спокойной жизни, но не откажется помахать вилами и топорами, коли представится такая возможность. — Вот ведь… Не думал, что до этого дойдет. Странное поведение короля, наша с ним нелепая размолвка, которая перерастает в нечто гораздо более серьезное. Если раньше я мог просто не обращать внимание на его капризы, воспринимая их как детские шалости, то теперь речь идет о благополучии Альгерты. Поднять мятеж против собственного брата я не могу, слушать меня он не станет, значит… — Нужно взглянуть на этого Онора из Сонора, Роттгер, — предлагаю я, — понять, что он из себя представляет, и каковы его истинные цели. Может оказаться, что он просто безумец, умеющий воодушевить толпу. Тогда все проще, чем нам кажется. Может, напротив, случиться, что он расчетливый политик и лишь притворяется религиозным фанатиком. Мне сложно судить о нем, ни разу не увидав. — Надеюсь, ты не станешь беседовать с ним с глазу на глаз? — подозрительно спрашивает инквизитор. — Конечно, не стану, — отвечаю я, мысленно спрашивая себя: «Почему бы и нет?». # После теплой итальянской весны дождливое начало лета в Альгерте кажется особенно холодным и промозглым. Пару раз за мою жизнь случалось, что у нас в июне шел снег. Еще немного, и я, вероятно, увижу его снова. Бесконечно люблю свою страну, ни на какую другую ее бы не променял, но факт остается фактом: климат на севере мало подходит для нормальной человеческой жизни. Если зарядит дождь, ждать сразу после него яркого солнца бесполезно. Именно поэтому у нас редко бывают радуги. Я сижу в новом кабинете кардинальского, теперь уже моего, дворца, рассеянно грызу кончик пера и смотрю на серую Лекту за окном. Вроде все получилось как хотелось. Вот она алая сутана, вот кардинальский перстень. Отчего мне не радостно? Неужели из-за досадных проблем с Онором? Нет, не то. Этот вопрос я как-нибудь решу. Чтобы кардинал Альгерты пасовал перед рядовым зарвавшимся священником? Не бывать тому! Мне грустно от одиночества. Я жду, все время жду, что он придет, но Ветер словно перестал существовать. Перестань ныть, — одергиваю сам себя. Если он так тебе нужен — позови его! Некоторое время гордость во мне борется с любовью, а невыносимое желание быть рядом — с чувством собственного достоинства, но борьба продолжается недолго. В любви нет правых и виноватых, напоминаю я себе. Нет места мелким обидам и затянувшимся конфликтам. Любовь — бесконечный поиск компромисса между двумя людьми или, если угодно, между человеком и демоном. Кто-то должен сделать первый шаг, поговорить, выслушать, понять. Почему бы не я? — Ветер, — тихо зову я, напрягая все чувства, стараясь услышать ответ и не пропустить его, — Ветер, ты мне очень нужен. Приходи, пожалуйста. Тишина. Сколько не вслушивайся — тишина. Надо было загадать желание, пролетая под радугой, невесело усмехаюсь я про себя. Радуге ведь все равно, сколько желаний исполнять, одно или два. Можно было бы пожелать, чтобы Ветер был всегда со мной или хотя бы прилетал, когда тоска по нему становится невыносимой. В Рьяне радугу я еще нескоро увижу. Право, милорд, хватит скулить, возьмите себя в руки. Не можете стать счастливым, осчастливьте кого-нибудь другого! Кстати, мысль недурна. Как раз сегодня до меня дошли вести о тяжелой болезни настоятеля монастыря, где служит Солли. Пора воспользоваться служебным положением и сделать другу подарок, о котором он всегда мечтал. Пусть говорят, что новый кардинал раздает хорошие должности своим приспешникам, так все поступают. Незачем нарушать традиции. Сделав усилие и почти убедив себя, что мысли о Ветре из головы выброшены, я подписываю назначение. Отныне Отец Сэмюэль становится настоятелем одного из богатейших монастырей на берегу альгертского залива. Так и вижу восторженную улыбку Солли и слышу его счастливое: «Заживем!». Надо бы еще подумать о Джозефе. Он достоин стать Великим Инквизитором, но это решение я пока откладываю. При нынешней обстановке в стране бросать его на передовую рановато. Все-таки Роттгер значительно опытнее и поможет мне справиться лучше. Придется Джозефу немного подождать. Он умный, не обидится. — К вам Отец Доминик, Ваше Высокопреосвященство, — докладывает слуга. Я вздрагиваю от непривычного обращения и мысленно даю себе подзатыльник. Привыкай побыстрее, Гленн, нечего расслабляться. И к Отцу Доминику следовало бы зайти сразу после возвращения. Он по-прежнему остается моим исповедником, а таинством исповеди я бессовестно пренебрегаю. Понятно, что ничего важного я раскрывать не стану, но приличия соблюдать необходимо. — Найджел меня беспокоит. Отец Доминик не утруждает себя долгими приветствиями и поздравлениями. Ограничившись традиционным «Добрый день, Ваше Высокопреосвященство» и получив в ответ ожидаемое «Для вас — по-прежнему Гленн», он сразу переходит к делу. — Он нездоров? Мне следовало бы бережнее обращаться со своим учеником. Кем бы он ни был, человеком или не человеком, тело его — тело юноши подростка. Длительное путешествие из Рьяна в Рим и обратно, занявшее не один месяц, а также резкая смена климата могли пагубно отразиться на его здоровье. А теперь еще упущенные знания в семинарии приходится наверстывать. Все дети как дети, наслаждаются каникулами, а он занимается индивидуально с преподавателями. Не надо было идти у него на поводу и брать его с собой. — Совершенно здоров, — успокаивает Отец Доминик, — вы же знаете, Гленн, он никогда не болеет. Вообще не помню, чтобы он хоть раз плохо себя чувствовал, даже странно. — Вы сами, Святой Отец, обладаете недюжинным здоровьем, Слава Господу, — возражаю я, — чему тут удивляться? Каков отец, таков и сын. — Не все так просто. Поведение всегда улыбчивого и неизменно спокойного Отца Доминика сегодня разительно отличается от привычного. Не знаю уж, что там приключилось с Найджелом, но похоже его отец и сам пребывает в смятении духа. — Я часто спрашиваю себя, достоин ли быть вашим исповедником, и раз за разом отвечаю, что нет, — внезапно выдает священник. Чего угодно я готов был ожидать от него, только не этого. — Что-то случилось? — осторожно спрашиваю я. — Пока вы были юношей, меня просто назначили на эту должность, и я не видел в этом большого вреда, — продолжает свою странную речь Отец Доминик, — в конце концов, вы были несчастным ребенком, сиротой. Я искренне, от чистого сердца, старался дать вам хоть немного любви и заботы. Но теперь, когда вы приняли сан Его Высокопреосвященства кардинала Альгерты, я понимаю, что мне нет места рядом с вами. — Почему? — изумляюсь я. — Ибо грешен, — следует лаконичный ответ. Ах вот в чем дело. Он считает меня ангелом с крыльями, а себя недостойным смертным. Жаль, что даже такой мудрый человек, как Отец Доминик подвержен массовым предрассудкам. — «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень», — напоминаю я, — все мы грешны, Святой Отец. Мой новый сан, увы, этого изменить уже не в силах. Вы всегда были добры ко мне. Видеть вас подле себя мне радостно. Прошу, не позволяйте мнимым грехам нас разлучить. — К сожалению, не мнимым, — вздыхает священник, но морщины на его лице немного разглаживаются. Должно быть, он меня все-таки услышал, — я давно живу во грехе, прелюбодействуя… — Не во грехе, а в любви, — мягко возражаю я, — не верю, что Господу не угодно видеть двух счастливых людей, долгие годы живущих вместе в уважении и согласии. К тому же, подаривших миру такого прекрасного ребенка, как Найджел. — Найджел не наш сын, Гленн. Спятил ли мой любимый брат, большой вопрос. Что касается исповедника, то он точно сошел с ума. Столько лет воспитывать сына, безмерно любить его, гордиться им и вдруг отречься? Даже представить себе такое страшно. А Грета что думает? Последует за мужем в его безумии или разойдется с ним навсегда? Найджел, конечно, уже большой мальчик, к тому же, преемник. Я приложу все силы, чтобы ему было хорошо, но, Господи, за что этому чудесному ребенку такое горе? Любимый отец больше не считает его сыном. С ума сойти! — Говорите, в чем дело. Кровь Альгеров, призывающая защищать тех, кого мы считаем своими, делает интонацию жесткой и властной. Никому не позволю разбить сердце моего любимого мальчика. Бог мне судья, если Отец Доминик только посмеет это сделать, я уничтожу его прямо в кабинете кардинальского дворца, рука не дрогнет. — Немедленно рассказывайте, что произошло и не смейте лгать! — Не смею, — морщины на лице священника вновь ложатся глубокими бороздами, — пришло время сказать правду. Я лгал и вам, и Найджелу. Мы с Гретой уже несколько лет были вместе, когда нам подбросили младенца. Знаете как это бывает? Открываешь поутру дверь, а на пороге лежит маленький сверток. Словно тряпичная кукла. Не хнычет, не кричит. Мы подумали, что ребенок уже умер. Потом отогрели, кое-как накормили. Он козье молоко пил, представляете? Грудной младенец, а питался, чем Бог пошлет, обходился безо всякой кормилицы. Мы решили, что это знак Божий. Грета давно хотела ребеночка, но мыслимо ли мне, священнику, пойти на такое? Никому мы его не отдали, оставили у себя. — Найджел знает, что он подкидыш? — В том-то и дело, что нет, — качает головой Отец Доминик, — видел я много брошенных детей. Не все они были несчастны. Некоторых удавалось пристроить в хорошие семьи, некоторых воспитала Церковь. Из этих детей зачастую вырастали вполне достойные люди. Но вот только… Все они были по гроб жизни благодарны приемным родителям, питали к ним искреннюю привязанность и почитали своими благодетелями. Благодетелями, но не родными. Поверьте, это не одно и то же. Мы с Гретой хотели, чтобы Найджел искренне верил, что у него есть настоящий отец и настоящая мать. Чтобы печать подкидыша никогда не пятнала его душу. И мы солгали. Я взял грех на себя, ведь мне непозволительно иметь детей. Однако, лучше грешный отец, чем приемный. Я солгал и вам, утверждая, а точнее не оспаривая того, что ращу родного сына. Именно поэтому теперь, когда вы возглавляете церковь Альгерты, я считаю, что не достоин быть вашим исповедником. Как могу я отпустить вам грехи, когда сам грешен? — Раньше же могли. — Раньше мог. И каюсь в этом. Еще недавно мудрые наставники учили меня, как должно поступать, что говорить и как правильно себя вести. Теперь я сам обязан стать мудрым, находить верные решения и нести за них полную ответственность. Никто не подарит мне свой жизненный опыт, его следует приобрести самому. — Есть правда, которая несет лишь вред, — говорю я после долгого раздумья, — в данном случае — это правда, поведанная вами. Найджелу она принесет разочарование. Вам — бессмысленное раскаяние в свершенном благом деле. У меня она отнимет исповедника и друга. Если хотите, Отец Доминик, приходите в храм Господень на исповедь, я выслушаю вас еще раз и отпущу вам грехи по всем правилам. Как ни странно, теперь я имею на это право. Но, если формальности для вас не первостепенны, могу лишь сказать, что вы поступили правильно. Немногие на вашем месте решились бы презреть установленные законы ради счастья ребенка. Я восхищен вашей смелостью и самоотверженностью. Что до наших с вами отношений… Теперь я кардинал. Очень важная шишка. Думаете, это так просто? Не бросайте меня. — Не брошу, — также помолчав некоторое время, отзывается священник. Что-то по-отечески нежное слышится в его словах. Мне становится неловко и, чтобы перевести тему, я возвращаюсь к началу беседы. — Вы говорили, что вас беспокоит Найджел, Отец Доминик. Мне он кажется вполне веселым. На здоровье, как выяснилось, не жалуется. Что-то не так с учебой? Чем я могу помочь? — Дело не в учебе, — благодарно улыбается исповедник. Неприятный вопрос улажен, теперь можно поговорить о насущном, — Найджел прекрасно учится, вы же знаете. Порой мне кажется, что ему и вовсе не надо учиться. — И мне так кажется, — поддакиваю я. — Меня поражают его способности, но некоторые из них превосходят человеческие. Это иногда пугает. — Что ж, ему хватает ума их не демонстрировать, — замечаю я. — Он словно видит невидимое и неведомое. Иногда если заиграется и перестает себя контролировать, он может сказать что-то про будущее. Какую-нибудь мелочь, но дело в том, что эти мелочи сбываются. — Святой Отец, — поднимаю я руку в успокаивающем жесте, — мне многое известно о возможностях Найджела. Не все люди одинаковы. Кто-то обладает пророческим даром, кто-то умением понимать зверей, но, мне кажется, вам не о чем беспокоиться. Пусть Найджел — не ваш родной сын, но вы, как отец, научили его главному. Он добр и никогда не использует свои уникальные способности во зло. Звание же ученика кардинала оградит его от гонений со стороны Инквизиции. Поверьте, я никогда не дам его в обиду. — Я знаю. Спасибо, — благодарит Отец Доминик, — я тоже всегда буду на его стороне и не перестану любить, что бы ни случилось. Но я упомянул его умение заглядывать в будущее не просто так. Найджел нервничает. С тех пор как вы вернулись, он плохо спит и мало ест. Я пытался выяснить, в чем дело, и он ответил, что беспокоится о вас. — Обо мне? — удивляюсь я, — с чего бы ему обо мне беспокоиться? Может из-за разговоров о короле и об Оноре? Напрямую мы это не обсуждали, но у всех учеников длинные ушки, и порой они слышат то, что им слышать не следовало бы. — Я тоже подумал об Оноре и даже спросил об этом Найджела, но сын отмахнулся, дескать, Онор — это ерунда, не стоящая беспокойства. «Мелкое недоразумение», так он выразился. — Что же тогда? — Он сказал, что есть вещи похуже людской возни. Представляете? Так и сказал, «людской возни». И что-то еще… Найджел засыпал под утро после бессонной ночи, бормотал не слишком внятно, а мне не хотелось его будить, чтобы расспросить подробнее. Он говорил что-то о ветре, выжигающем сердце. О том, что предупреждать вас нет смысла, потому что, может, все еще обойдется. Вы что-нибудь понимаете, Гленн? — Признаться, нет, — отвечаю я, но от упоминания о ветре, о Ветре, тело пронизывает ледяной холод. # — В окрестностях Сонора люди, вдохновленные страстной речью нашего пламенного проповедника, разгромили дом не в меру зажравшегося приходского священника, — громогласно вещает Его Величество, развалившись на диване, в одной руке держа бокал с шампанским, а другой опираясь на верного Вегу, — вытащили вещи и раздали бедным! Вот на что способен мой народ! Стоит только воодушевить его, повести за собой, и он горы свернет! В ближайшее время мы планируем военную кампанию по расширению границ Альгерты! Никто не устоит перед нашим могуществом! — Смотри как бы тебя вначале не вытащили из дворца, не разорвали бы в клочья и не раздали клочки бедным, — цежу я сквозь зубы, но голос мой тонет в нарочито-громком шелесте перьев роскошного веера. — Не стоит, милорд, — одними губами произносит вэлла Эленор и тут же громко добавляет, — Ваше Высокопреосвященство, позвольте еще раз лично поздравить вас с вступлением в сан. Не то чтобы у меня было время и желание развлекаться при дворе, но одно дело услышать, что говорит о моем брате Роттгер, и совсем другое — увидеть воочию. На мое появление король отреагировал сдержанно, холодно поздоровавшись. Теперь вот уже четверть часа разыгрывает этот спектакль. Непонятно только, с какой целью — хочет меня позлить или на самом деле верит в то, что говорит? — Мой супруг также почтет за честь… — щебечет Элли, незаметно подталкивая меня к выходу на балкон. — … засвидетельствовать вам свое… Уф! — шумно выдыхает лерея, закрывая за собой стеклянную дверь и подставляя лицо прохладному ветру с реки, — мой дражайший супруг просил меня присмотреть за вами и предотвратить конфликт в случае, если вы начнете возражать королю. Не благодарите. Не стоит. — Отчего ваш дражайший супруг сам за мной не присмотрит? — я шутливо прижимаю руку к сердцу в жесте бесконечной благодарности. — Он говорит, что ноги его не будет в этом вертепе безумия, — мрачно отвечает Элли, — но мне тут бывать приходится. Его Величество очарован моей красотой и все прочее, слава Богу, хоть ни на что не посягает в силу определенных склонностей. Посему я должна время от времени составлять ему компанию. Не скажу, что это лестно, но в моем обществе король немного успокаивается, и даже крохи здравомыслия к нему возвращаются. Вегу это бесит, но сделать он ничего не может. — Давно король строит военные планы? — интересуюсь я. — С тех пор как вы уехали, милорд. — Как же он намерен расширять границы Альгерты? И в какую сторону? — В самую что ни на есть неудачную, — поджимает губы лерея, — Его Величество готовится к походу на наших ближайших северных соседей. — Северных соседей? — переспрашиваю я, — но единственная страна к северу от нас — это Утара. Дальше нее вообще ничего нет, край земли. Зачем королю понадобился этот бессмысленный поход? Страна дикая, кругом леса и болота, численность зверей превышает численность населения, что неудивительно — жить там невозможно. Даже если предположить, что мы завоюем Утару, она станет для нас обузой, бездонным мешком, в который сколько денег не вкладывай, толку все равно не будет! — Его Величество целиком захвачен разработкой новой военной формы для предстоящего похода, — Элли с выражением откровенной досады несколько раз резко раскрывает и закрывает веер, — они с Вегой вместе сочиняют эскизы. К слову сказать, мне довелось их просматривать. Король, по его мнению, оказал мне величайшую честь. В таких мундирах на балах танцевать хорошо, а не по снегу маршировать. — Кто его поддерживает? — Короля? Советники, — Элли покачиванием головы отвергает предложенный мною плащ, напоминая фырканьем, что такие как она в теплых вещах не нуждаются, — те, кто обязан смотреть ему в рот, дабы не потерять хлебное место. Дворяне в большинстве своем войны не хотят, но что они сделают против монаршего приказа, если тот, не ровен час, поступит? Мне кажется, если Его Величество не остановится, нас всех ждут серьезные неприятности. И этот Онор из Сонора появился слишком уж вовремя. Авторитет короля в народе крайне слаб, так что объединение монарха с талантливым проповедником — идея неплохая. Вопрос в том, кто за всем этим стоит и зачем ему это нужно? — Вы полагаете, Эдуардом манипулируют? — уточняю я. — Гентер так полагает, и я его мнение разделяю, — Элли разворачивает веер и нарочито-жеманно обмахивается им, несмотря на ветер, — полно, милорд, война — мужское дело. Разве благородной вэлле пристало думать о таких серьезных вещах? Лучше я вам расскажу о том, какие прелестные цветочки научилась делать из шелка моя портниха. Вы не поверите, прямо как живые! Оглядываясь через плечо, я ловлю подозрительный взгляд Веги.