Мизерикордия

Любая болезнь рано или поздно заканчивается. Выздоровлением или смертью. Как бы мы все ни желали обратного, выкарабкаться у Вашества не получилось. Счет его жизни идет на часы, а, возможно, и на минуты. Прямо об этом никто не говорит, но всем и так все понятно. Монахи перемещаются по дворцу в полном молчании, не поднимая глаз, не встречаясь друг с другом взглядами. Солнечный свет, льющийся в высокие окна, кажется тусклым. Просторные залы съеживаются, становятся меньше, будто стараясь уберечь своих обителей от чего-то неведомого, темного и страшного. Я не молюсь о здоровье кардинала. Не прошу Господа продлить ему жизнь. Мне, священнику, как никому другому известно, что чудеса Его творятся человеческими руками или не творятся вообще. Люди бессильны перед лицом надвигающейся смерти. Я прошу Бога об одном: пусть все закончится побыстрее. Усилием воли закрываю душу, заставляю замолкнуть сердце. Сейчас не время стенать, мои чувства никому не интересны. Нужно оставаться внешне холодным и бесстрастным, а про себя молиться: пусть все закончится. Неважно как, только побыстрее. Ничего не исправить. Никого не спасти. Пусть это сводящее с ума ожидание прекратится. Кардинал не зовет меня к себе, хотя у него уже перебывали все высокие духовные чины. Исповедь, причастие — все как положено, без отступлений от устава. Признаться, я рад, что он обо мне не вспоминает. Дело не в том, что я боюсь встретить его осуждающий взгляд, услышать последний упрек или рвущие сердце прощальные слова любви. Все перегорело. Или я стараюсь себя в этом убедить? В любом случае, не важно. Не в этом дело. Я могу спокойно смотреть на мертвецов. Могу убить сам, в конце концов, но прикасаться к умирающей или уже погибшей плоти выше моих сил. Не имеет значения, принадлежит эта плоть человеку или животному, пусть даже самому любимому в мире существу — я не смогу прикоснуться. А ведь если Вашество меня позовет, нужно будет хотя бы руку ему поцеловать. Нет, я не смогу. — Потому что тебе страшно, — комментирует мои мысли невидимый Ветер. В его словах — насмешка и холод, неуместные здесь и сейчас, но у меня нет сил разбираться, отчего он злится. — Да, Ветер, потому что мне страшно, — соглашаюсь я, — потому что я ненавижу смерть и не хочу наблюдать ее приход. — Тебе уже не раз доводилось. — Тогда все происходило быстро, — возражаю я, — мгновенная гибель и долгая мучительная смерть от болезни — не одно и то же. — Возможно, твой возлюбленный кардинал ждет тебя, не желая самому себе в этом признаваться. Потом ты будешь жалеть, что не попрощался с ним. Тебя не замучает совесть от мысли, что ты в последний момент не держал его за руку? — не умолкает Ветер. Не понимаю его жестокости. Зачем? — Мой возлюбленный уже давно не кардинал, а ты. И пусть меня лучше замучает совесть, чем ночные кошмары, в которых я раз за разом буду наблюдать агонию близкого человека. Я хочу запомнить его живым. — Неужели тебе настолько его не жаль, что ты не хочешь увидеть его напоследок? Ветер возникает из воздуха прямо посреди гостиной. Складки черной сутаны идеально расправлены. Широкий пояс подчеркивает стройную талию Отца Александра. Его появление в кардинальском дворце еще более неуместно, чем все, что он до этого говорил. — Чего ты добиваешься? — прямо спрашиваю я, — чего ради глумишься? Разве не видишь, что мне больно? — Больно тебе будет вечером, — огрызается Ветер, — пока ты еще мыслишь рационально и вполне резонно желаешь Вашеству быстрейшей кончины, а вот потом… — Уходи, — я сжимаю голову руками, — без твоих пророчеств тошно. Знаешь, если бы ты сам не был демоном, я бы уже давно решил, что это Эрртруар в тебя вселился, чтобы меня доконать. — Давай полетаем, Гленн, — вдруг, как ни в чем не бывало, предлагает Ветер дружелюбным тоном. — По-твоему, это сейчас уместно? — По-моему, да, — легко смеется демон. — А, по-моему, нет. Уходи. Я отворачиваюсь к окну. Гляжу на замерзшую Лекту и не вижу ее. На улице все белое. Снег искрится в лучах зимнего солнца. Белыми вспышками в груди пульсирует боль. — Мне скучно с тобой, — зло бросает Ветер. Я не оборачиваюсь. Золотится на солнце высокий и острый, как игла, шпиль собора Главной Королевской тюрьмы Альгерты на дальнем берегу скованной льдом реки. Теплые пальцы касаются моей руки. — Он умер, Ваше Преосвященство, — тихо говорит Найджел. — Ты там был? — зачем-то спрашиваю я. Что делать мальчишке в спальне умирающего кардинала? — Да. — Как он умер? — Очень легко. Закрыл глаза, словно заснул, и его не стало. Найджел врет. Нечеловеческим видением я слежу за последними минутами своего Наставника. Вижу, как мучительно он пытается повернуться на бок, стараясь вдохнуть глоток воздуха, хрипит, но ноги уже отказали и не дают двигаться. Как по телу проходит судорога, а пальцы сжимаются, скрючиваются, не позволяя схватиться за горло и разорвать его. Как намокают простыни, и постель становится тошнотворно грязной. — Это всего лишь реакция тела, Падре, — шепчет мальчик, — он этого уже не чувствовал. Верьте мне. Я знаю. Найджел отпускает мою руку, оборачивается к стоящему в гостиной Ветру. — Тебя не должно здесь быть. Ступай. Демон молча, едва пожав плечами, выходит прочь. Ветер был прав. Боль приходит позднее, когда все, что должно было быть сделано на сегодняшний день, исполнено, и я остаюсь в одиночестве. Боль прячется в каждом углу кардинальского дворца, покинуть который сегодня я не вправе, так как завтра предстоит совершить еще множество обрядов и соблюсти уйму условностей. Боль колет пальцы вместе с каждой вещью, принадлежавшей Дэвиду, которую я беру в руки. При всей закрытости покойного кардинала и его стремлении сохранить личную жизнь в тайне, таких вещей оказывается очень много. Забытое перо на каминной полке. Брошенный второпях платок с алыми пятнами крови. Дэвид до последнего заставлял себя каждый день подниматься с постели, об этом не раз рассказывали прислуживающие кардиналу монахи. Они помогали ему встать, одеться, провожали в кабинет, касались его… Кто угодно был с ним рядом, только не я. Но об этом бесполезно думать. Я давно сделал свой выбор, правильный или неправильный, теперь поздно говорить. И он тоже сделал свой выбор. Просто мне казалось, что я давно не люблю кардинала и приму потерю его относительно спокойно, а на деле получается иначе. Всем было понятно, что конец близок, но наступил он чудовищно не вовремя. Да и разве может смерть прийти вовремя? — Тяжело всегда тем, кто остается, — слышится за спиной тихий голос Найджела, — тот, кто должен уйти, тоже грустит, но это недолгая и светлая грусть. Впереди его ждет другая дорога. Новая жизнь стирает старую. А вот тот, кто остается, пребывает все в том же мире, но уже один. Вы были в Риме, Святой Отец? — Был однажды, — безучастно признаюсь я. — Потом вы улетели оттуда, а город остался. Но вы едва ли вспомнили о нем, увлекшись новыми впечатлениями. — Рим не может страдать, — возражаю я, — у него нет ни души, ни сердца. Ему все равно, улетел я оттуда или остался. — Едва ли, — качает головой Найджел, — у Рима столько же души и сердца как, скажем, у Альгерты. Она же может страдать, отчего, Падре, вы отказываете в этой способности Вечному Городу? — Ты и про это знаешь, — наступает мой черед качать головой, — кстати, что ты здесь делаешь в столь поздний час? — Матушка передала вам поесть, — голос Найджела, до этого тихий и проникновенный, легко сменяется звенящими мальчишескими нотками. — Я не… — Она предвидела, что вам ничего не захочется, поэтому прислала лишь немного куриного бульона и хлеба, как вы любите. Матушка завернула горшочек в кусок медвежьей шкуры, так что все еще теплое. Пожалуйста, Святой Отец, не отказывайтесь. Вы же знаете, как ей важно всех накормить. Только сейчас я замечаю в руках мальчика корзинку, заботливо укрытую сверху. Значит, он успел сбегать домой, забрать снедь и, несмотря на крепчающий к ночи мороз, вернуться. Тронутый заботой, мыслями я невольно возвращаюсь к Ветру, который не то что не поддержал, так еще и гадостей наговорил. — Скажи, Найджел, — я осторожно извлекаю из корзины горшочек, открываю крышку, делаю глоток прямо через край. Восхитительно вкусно, как все, что готовит Грета, — отчего ты нынче был непочтителен с Отцом Александром? И с какой стати он тебя послушался вместо того, чтобы надрать тебе уши? — Отец Александр, — Господи, с каким сарказмом мальчишка произносит выдуманное имя Ветра, — огорчил вас, причем огорчил намеренно. Ему не следовало этого делать. — С каких пор мальчишкам-семинаристам пристало судить о том, что следует или не следует делать взрослым? — делаю я вид, что сержусь. — С тех пор, как некоторые взрослые причиняют боль тем, кого я люблю, — в отличие от меня, Найджел действительно сердится, — я не вправе обсуждать ваши душевные привязанности. Если смертный желает быть с демоном — это касается только их двоих, но ровно до тех пор, пока демон не начинает творить зло по отношению к своему избраннику. — Под демоном ты подразумеваешь Отца Александра? — уточняю я. Забавный, однако, поворот принял разговор. — Под демоном я подразумеваю Ветра. — Тебе отец про него рассказал? Помнится, Ветер показался однажды Отцу Доминику. Мог ли тот проговориться сыну? Сомнительно, но это хоть как-то что-то объясняет. — Нет. Мальчишка разламывает хлеб, протягивает мне кусок, не забыв украдкой отщипнуть корочку и отправить ее в рот. Делая очередной глоток ароматного бульона и заедая его мягчайшим хлебом, я впервые ловлю себя на мысли, что отнюдь не жажду сейчас узнать, кто такой на самом деле Найджел. Может случиться, что это знание окажется для меня слишком велико. Если он видит истинное обличье Ветра, каковы же его возможности? Демон послушался мальчишку и ушел сразу же, как тот велел. Невероятно! Но при этом не выказывал подобострастия, напротив, был недоволен. Значит, мальчик к темным силам не принадлежит, да это и в доказательствах не нуждается. Он — само воплощение света и, кажется, весьма влиятельное воплощение. Ох, не стоит мне в этом разбираться, и так для священника я слишком осведомлен о мире иных сущностей. И все же любопытство не оставляет меня до конца. — Найджел, — обращаюсь я к ученику, — ты говорил, что видел у меня крылья? Мальчик утвердительно кивает. — Тогда тебя не затруднит ответить на вопрос, — продолжаю я, — какого они цвета? — Черного, Ваше Преосвященство. — И после этого ты считаешь меня добрым? — Да, Святой Отец, — похоже, поставить Найджела в тупик невозможно никаким вопросом, — одно вовсе не противоречит другому. — Как так? — Бульон из черной курицы столь же вкусен, как и из белой. Я поперхиваюсь очередным глотком, рискуя испачкать сутану. — Прости, ты только что назвал меня курицей? Не научился я ни серьезности, ни приставшей истинному учителю важности. Порой мне кажется, что внешность юноши не позволяет мне стать по-настоящему взрослым. Так или иначе, вместо того, чтобы отругать мальчишку, испугаться его осведомленности и постараться разобраться в происходящем, я разражаюсь неуместным в доме умершего смехом, и только усилием воли заставляю себя замолчать. Уголки губ Найджела тоже слегка поднимаются в полунамеке на улыбку. — Ну что вы, Падре, как можно? Назвать епископа курицей — это верх святотатства. Я выражался фигурально. Цвет крыльев действительно не имеет значения и не определяет темную или светлую сущность. Да и таковые разделены между собой лишь условно… — А твои крылья какого цвета? Я же не собирался задавать ему вопросы! Сначала не хочу ничего знать, а потом сам же продолжаю допытываться. Глупая я курица, а не епископ! — Никакого, — Найджел забирает у меня опустевший горшочек и укладывает его обратно в корзину, — у меня нет крыльев, Святой Отец. Зачем они мне? Вам бы поспать, завтра будет трудный день. — Едва ли я смогу уснуть в этом дворце. — Я побуду с вами, — откликается мальчик, — и вы будете спать спокойно. Все равно этот дворец скоро станет вашим, вы привыкнете. — Тебя дома не хватятся? — Нет, меня отпустили, — успокаивает Найджел, — отец с матушкой знают, что я могу задержаться, и что с вами мне ничего не угрожает. Слуги уже наверняка приготовили вам спальню, я сейчас кого-нибудь позову. Вы не против, если я останусь в вашей комнате, Святой Отец? Я могу спать в кресле или на ковре, мне везде удобно. Когда-то давно, будучи учеником кардинала, я засыпал на ковре у его постели. С тех пор я поклялся, что изменю прошлые нелепые традиции и никогда не буду бессмысленно жесток со своим преемником. — Можешь оставаться, — разрешаю я, — но спать ты будешь, как все нормальные люди, в постели. Они тут довольно широкие. Так что обещаю не задавить тебя ночью и не зашибить крылом. И вот еще что… Спасибо, Найджел. # — После похорон начнется светопреставление. Надо быть к этому готовыми, Гленн. Роттгер без стука входит в спальню, едва начинает брезжить тусклый зимний рассвет. Бросает взгляд на спящего Найджела, никак не комментируя присутствие мальчика в моей постели и присаживается на кровать. — Доброе утро, Роттгер, — приветствую я Великого Инквизитора, получая в ответ скептическое хмыканье. — Во-первых, не доброе, во-вторых, у нас мало времени на расшаркивания. — К чему нам, по-твоему, следует быть готовыми? Ладно, нет времени на расшаркивания, перейдем сразу к делу. — Начнется борьба за власть, — Роттгер, нимало не смущаясь, устраивается рядом со мной, прислонившись к спинке кровати, — епископы постараются не упустить своего. Это при жизни Вашества они тобой восхищались и ничего не имели против статуса Преемника. Теперь же они вспомнят, что ты слишком молод, слишком неопытен, одним словом, мальчишка. Не думаю, что они покорно склонят головы и смиренно поднесут тебе алую сутану. Каждый из них считает достойным сана Его Высокопреосвященства именно себя. — Разумеется, — соглашаюсь я, — только свое мнение они могут оставить при себе. Решение о назначении в любом случае принимает Понтифик. — Именно. Роттгер протягивает руку, дергает шнурок у кровати, вызывая слугу. Похоже, он везде чувствует себя, как дома. Негромко, но четко отдает приказ: «Завтрак на троих. Подайте сюда», — и продолжает, едва дверь закрывается. — Понтифик тебе благоволит. — Благодаря тебе. — Не важно, благодаря кому или чему, — отмахивается Великий, — но ему нужно лично удостовериться в том, что ты достоин сана. — Каким образом? — Сразу после похорон ты поедешь в Рим. Как известно, епископов по всему миру более полутора тысяч, а кардиналов среди них — двух сотен не наберется. Все они получают личное благословение Юлия. — Так он меня и ждет. — Понтифик упоминал, что как только речь зайдет о новом ставленнике святого престола Альгерты, он желает с тобой встретиться. — Поехать в Рим… — задумываюсь я, — идея хорошая, но… По-моему, это плохая идея. — Почему? Слуга вносит поднос с завтраком. Пока он сервирует стол, я мысленно пытаюсь сформулировать ответ. — Я действительно слишком молод для вступления в столь высокий сан, — вслух размышляю я, стоит нам вновь остаться втроем, — это отличный козырь для епископов. Но пока я здесь, они не посмеют открыто выступить против старшего брата короля. Надеюсь, что не посмеют, — уточняю я, — стоит же мне уехать, и они активизируют все свои силы, вплоть до развязывания гражданской войны. Пойми, Роттгер, я не могу подвергнуть страну такому риску. С другой стороны, и без благословения Папы мне не обойтись. Господи, что же делать-то? — Ехать, — без промедления отвечает Великий и тормошит за плечо Найджела, — вставай, соня. Завтракать будешь? — Обязательно ехать, — еще раз повторяет он. — А как же Альгерта? — В твое отсутствие Церковь Альгерты возглавлю я, — отзывается Роттгер, продолжая тормошить сонного мальчика, — на правах представителя Его Святейшества, как Великий Инквизитор и легат Рима. Обещаю, что не допущу беспорядков и сохраню место кардинала за тобой. Надеюсь, мне ты доверяешь? — Как можно доверять Великому Инквизитору и легату Рима? — тихонько хихикает в подушку Найджел, за что мгновенно получает от Роттера затрещину (точнее, видимость затрещины), — который, к тому же, избивает детей. Ай, простите, Святой Отец, это я не про вас, а про совсем другого Великого… — Перестаньте, — одергиваю я обоих, — траур ведь. Не время дурачиться. Найджел замолкает мгновенно. Опускает руку, занесенную для очередного потешного удара, Роттгер. Что, Гленн, доволен? Раскидал всех? Поставил на место? — Значит, решено, — в голосе Великого нет ни обиды, ни раскаяния, — после похорон ты отправляешься в Рим и возвращаешься в Рьян уже Его Высокопреосвященством. — Можно, я поеду с вами? — просит Найджел, как ни в чем не бывало. Тоже ни обиды и ни раскаяния. — Тебе учиться надо, а не путешествовать. — Я способный, — заверяет мальчишка, — нагоню. — Возьми его, Гленн, — неожиданно заступается Роттгер, — не знаю, что тебе за прок от этого дерзкого щенка, но мне будет немного спокойнее, если он отправится с тобой. Я бы поехал сам, но, увы, не могу быть в двух местах одновременно. — А я могу, — Найджел не раскрывает рта, но я его слышу совершенно отчетливо, — я могу быть в тысяче мест одновременно. Возьмите меня, Святой Отец, путешествовать с дерзким щенком веселее, чем с унылой напыщенной свитой. — Бог с вами, — сдаюсь я, — через несколько дней уезжаем, Найджел. Скажи Грете, пусть соберет твои вещи. — Ура, — звенит в голове счастливый вопль мальчишки, в то время, как вслух Найджел почтительно произносит, — благодарю вас, Святой Отец.