…твое начало и конец за горизонтом

Гермиона ощутила странное, новое, сводящее чувство глубоко внизу живота — пульсирующий, тёплый спазм, сжимающий всё её существо в тугой, сладостный узел. Она никогда не испытывала ничего подобного. Это было пугающе, необъяснимо и невероятно желанно. Инстинктивно, жадно, она впилась в его губы, прикусив нижнюю, чтобы заякорить себя в этой реальности, чтобы убедиться, что он здесь, что это происходит. Северус ответил ей с такой же ненасытностью. Его руки, обычно такие точные и сдержанные, теперь метались по её телу, скользили по бокам, ощупывали изгиб талии, задерживались на рёбрах, будто он слепой, стремящийся нарисовать её образ в своей памяти одним лишь прикосновением. Его движения были лишены привычной расчётливости — это было изучение, граничащее с одержимостью. Второй его локоть всё ещё упирался в матрас, удерживая часть его веса, но эта опора была шаткой, как и его контроль. Она перевела поцелуи на его шею. Первое прикосновение губами к чувствительной коже над пульсирующей веной было нежным, почти робким. Он вздрогнул всем телом, и в его голове, подобно вспышке, пронеслось: «Чёртова девчонка…» — не ругательство, а сдавленное признание её власти. Его рука опустилась на её бедро, пальцы впились в мягкую плоть сквозь деним, сжимая с силой, в которой смешались желание и отчаянная попытка удержать хоть какую-то власть над ситуацией. Смесь боли и нарастающего возбуждения вырвалась из её горла тихим стоном. Она не остановилась. Её губы и язык продолжали своё путешествие по его шее, оставляя влажные, узорные следы, а её пальцы, дрожащие от нетерпения, нашли первую маленькую пуговицу его чёрной рубашки. Одну. Другую. Третью. Каждое щелканье расстёгивающейся застёжки звучало в тишине комнаты громче любого заклинания. Преодолев барьер из трёх пуговиц, она прервала поцелуй и откинулась назад, чтобы взглянуть на него. Северус замер. Маска окончательно спала. В его глазах, обычно таких холодных и недоступных, бушевала целая гамма эмоций: неподдельный, животный голод, глубокая, тонущая тревога, изумление, растерянность и та самая нежность, которую он так яростно отрицал. И он увидел это. Увидел своё собственное отражение, это зеркало собственной потерянности, в тёмной глубине её расширенных зрачков. Это зрелище обезоружило его окончательно. — Если ты хочешь… я могу уйти, — прошептал он, и голос его звучал чужим, хриплым от напряжения. Это была последняя, формальная попытка отступления, произнесённая уже почти без веры. — Я хочу, чтобы ты не останавливался! — её ответ был немедленным, горячим, выжженным в решимости. — Поцелуй меня. Он послушался. Как послушный мальчик, как зачарованный. Его поцелуй обрушился на неё с новой, дерзкой силой, лишённой всякой осторожности. Он захватил её губы так властно, что у неё перехватило дыхание. В то время как её сознание плыло, его пальцы нашли пуговицу на её джинсах, расстегнули её, и он начал стягивать плотную ткань вниз. Она автоматически приподняла бёдра, помогая ему, её собственная работа не прекращалась. Пока он освобождал её ноги от джинсов, она наконец развела полы его рубашки в стороны. И застыла. Перед ней предстал его торс. Бледная кожа, испещрённая причудливой паутиной старых, серебристых шрамов — немые свидетельства прошлого, о котором она лишь догадывалась. И под ними — подтянутые, чётко очерченные мышцы, не бугрящиеся мускулатурой бойца, но плотные, сильные, выносливые. В этот момент, без привычных слоёв тёмной ткани, он казался невероятно уязвимым. Она ахнула, заворожённая, и, набравшись смелости, стянула рубашку с его плеч. Он на мгновение скрестил руки, позволив ткани соскользнуть на пол. Теперь его очередь. Его пальцы зацепили подол её джемпера и медленно, почти ритуально, потянули его вверх. Она подняла руки, и ткань скользнула мимо её головы, отбрасывая тень на её разгорячённое лицо. Каково же было его изумление, его сбитое с толку восхищение, когда он обнаружил, что под джемпером ничего нет. Только гладкая, тёплая кожа, округлость грудей, твёрдые, приподнятые соски. Он замер, и в его взгляде промелькнуло что-то первобытное, собственническое. Медленно, будто боясь спугнуть видение, он наклонился и прикоснулся губами к её груди, нежно обведя один сосок, оставляя лишь невесомую, обжигающую дорожку на её горячей коже. Она выгнулась под ним, тихо застонав. Её же пальцы, торопливые и неумелые, пытались справиться с ремнём на его брюках. Пряжка не поддавалась, пальцы скользили, не слушаясь. Она уже готова была что-то выругаться, когда увидела, как её пальцы накрывает его большая, тёплая рука. Он молча, не отрывая от неё взгляда, расстегнул пряжку, затем пуговицу, медленно отодвинул молнию. Звук был оглушительным в её восприятии. Он смотрел на неё, и в его взгляде читался немой вопрос, последнюю преграду. А она смотрела на него с такой открытой, беззаветной мольбой, с такой готовностью и доверием, что у него снова перехватило дыхание. Волна возбуждения накатила на него с такой силой, что он почувствовал головокружение. Ему показалось, что если её пальцы коснутся его сейчас, всё будет кончено раньше, чем начнётся. Вместо этого он опустился, скользнув вниз по её телу. Его губы коснулись её живота, затем мягкого изгиба ниже пупка. Он чувствовал, как она вся дрожит под его прикосновениями. Язык провёл твёрдой, влажной линией по её коже, опускаясь всё ниже, пока не оказался у самого источника её жара. Его пальцы зацепили тонкое кружево её трусиков и медленно стянули их вниз. Он поцеловал её там — нежно, почти благоговейно. Дрожь, прокатившаяся по её телу, была настолько сильной, что её бёдра дёрнулись. Из её горла вырвался стон — высокий, сдавленный, чистый, от которого у неё самой зазвенело в ушах. Он услышал это, и на его обычно строгих губах промелькнула тень ухмылки — торжествующей, тёмной, влюблённой. И он продолжил, уже целенаправленно, методично, но без спешки. Его язык ласкал её, двигаясь вверх-вниз, находил чувствительный узелок и кружился вокруг него, то усиливая, то ослабляя нажим, создавая внутри неё вихрь нарастающих, незнакомых ощущений. Она теряла почву под ногами, её пальцы впились в его волосы, не то отталкивая, не то притягивая. — Войди в меня, — выдохнула она, голос сорванный, хриплый от страсти. — Я больше не могу терпеть. Он подчинился, спустив с себя последний барьер. Его возбуждение было явным, сильным, почти болезненным по своей интенсивности. Он снова посмотрел ей в глаза, ища — и находя — то же самое безудержное желание. Опираясь на локти, он осторожно, с бесконечным терпением, которого требовал от неё на уроках, начал входить. Она замерла, её тело на мгновение напряглось, приспосабливаясь к новому, непривычному чувству полноты. Он остановился, давая ей время, целуя её шепотом, губы, веки. Потом двинулся глубже — ещё немного. Она извивалась под ним, её дыхание стало прерывистым. С каждым медленным, контролируемым толчком он погружался всё дальше, пока, наконец, не оказался полностью внутри. И тогда она начала двигаться. Сначала неуверенно, потом, найдя ритм, — в такт с ним. Её ноги обвили его бёдра, притягивая его ещё ближе. — Северус… — прошептала она, и её голос, звучащий её именем, нежным и разбитым от страсти, ударил в него, как молния. Он вошёл в неё на всю длину с глухим стоном, потеряв остатки контроля. Его темп участился, движения стали глубже, твёрже, отчаяннее. Одной рукой он продолжал ласкать её, растирая нежный бугорок пальцами, доводя её до грани. Она была близка. Он чувствовал это по тому, как сжималось её тело, по её прерывающимся вздохам. Ещё один толчок. Ещё. И он почувствовал, как её внутренности внезапно сжались вокруг него в серии мощных, пульсирующих спазмов. Она закричала, её тело выгнулось, и её ногти, не ища опоры, впились ему в спину, оставляя на коже тонкие, жгучие полосы. От неожиданной, острой боли, смешанной с невероятным наслаждением, он дёрнулся, и уголки его губ дрогнули в подобии судорожной улыбки. Сам он был на краю. Сделав ещё два-три глубоких, почти неистовых толчка, он сдался. Голова его упала на её грудь, губы прижались к её горячей коже, и из его горла вырвался тихий, сдавленный стон — звук окончательного поражения, смешанный с глубочайшим удовлетворением. Всё было кончено. Тишину нарушало только их тяжёлое, неровное дыхание. Мысли в его голове метались, как испуганные птицы в клетке: «Что же я натворил… Это непоправимо… Я погубил её… Пожиратель Смерти, профессор…» И тут же, сквозь этот хаос самообвинений, прорывалась другая, тихая, настойчивая мысль, похожая на строку из того проклятого пергамента: «…останься… согрей меня своим теплом…» Не в силах вынести тяжесть собственного тела и тяжесть мыслей, он перевернулся на спину, оторвавшись от неё. Глаза его были закрыты, веки сжаты. Он слышал, как тяжело, почти рыдающе дышит Гермиона рядом. Физическое удовлетворение уступало место леденящей пустоте и паническому предчувствию последствий. Между ними лежала пропастящая тишина, густая, как смола. Гермиона лежала неподвижно, прислушиваясь к бешеному стуку его сердца под своей щекой, когда в её сознание ворвались чужие, громкие мысли. Это был не её внутренний голос. Это был хаотичный, отрывистый поток самообвинения, паники и… обречённой нежности. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять: она слышит его. Слышит без всякого легилименции, без вторжения — его мысли просто звучали, громкие и ясные, как если бы он кричал их в тишину комнаты. Это и было то самое «громкое мышление», о котором он упоминал? Она не пыталась проникнуть глубже, инстинктивно понимая, что любая попытка настройки будет им тут же обнаружена и воспринята как атака. — Не нужно себя винить, — тихо сказала она в пространство между ними, не поднимая головы с его груди. — Да… я слышу, о чём ты думаешь. Я впервые поняла, что значит «громко думать». Северус вздрогнул так, как будто его ошпарили кипятком. Его мыслительный поток оборвался с ощутимой почти физической силой. Он забылся настолько, что позволил своим ментальным щитам не просто дать трещину, а рухнуть полностью. За секунду, холодная, привычная стена окклюменции снова воздвиглась вокруг его сознания, глухая и непроницаемая. Но было поздно. Она уже слышала. — Не стоило этого делать, — его голос прозвучал глухо, без эмоций, как будто доносился из-за той самой стены. — Ты очень пожалеешь о содеянном. Гермиона наконец подняла голову и посмотрела на него. Его глаза были закрыты, лицо напоминало маску, но в уголке губ застыла едва заметная напряжённая складка. — Думай за себя, Северус! — в её голосе впервые зазвучала лёгкая, но твёрдая усмешка. — Если ты жалеешь, что это случилось, то мне жалеть не о чем. Снейп молчал. За его плотным щитом бушевала буря, но снаружи была лишь тишина. Лишь одна, упрямая мысль, возможно, последний проблеск перед полным заточением, просочилась наружу, слабая, как эхо: «Может, девушка права?..» Она наблюдала за ним, видя, как под её взглядом его мышцы вновь напрягаются, готовясь к бегству или к обороне. Медленно, почти вызывающе, она протянула руку и провела кончиком пальца по его животу, следуя линии одного из чётко очерченных мышц пресса. Мужчина содрогнулся, словно от удара током, но не отстранился. Его веки дрогнули. — Пообещай мне только одну вещь, — выдохнул он, не открывая глаз. Голос был низким, сдавленным. — Какую? — она замерла, палец всё ещё лежал на его коже. — Если ты решишь уйти… Сделай это раньше, чем возненавидишь меня. В её груди что-то болезненно сжалось. Тревога, злость, обида — всё смешалось в один колючий ком. Он уже предрекал конец. Уже готовился к ненависти. Он не верил — ни ей, ни себе, ни тому, что между ними могло быть что-то, кроме катастрофы. Она выдохнула, стараясь выдохнуть с этим воздухом и нарастающую ярость. — Быстрее ты от меня сбежишь, — парировала она, и на её губах появилась та самая дерзкая, почти вызывающая ухмылка, которую он видел у неё в зеркале. Она пыталась шутить, но в её словах звучала горькая правда. Снейп ничего не ответил. Он просто лежал, погружённый в свою тишину. И тогда, к её удивлению, напряжение начало медленно покидать его тело. Мускулы спины и плеч размягчились, дыхание стало глубже и ровнее. Невероятно, но казалось, что его мозг, измотанный годами бдительности и сегодняшней эмоциональной бурей, наконец, капитулировал, погружаясь в защитную пучину сна. Силы оставили его. Гермиона осторожно придвинулась ближе и снова положила голову на его плечо, слушая теперь уже успокаивающий, ритмичный стук его сердца. Она смотрела в полумрак комнаты, на блики от огня в камине, танцующие на потолке. Она сознательно, почти отчаянно, пыталась запечатлеть в памяти каждую деталь: вес его руки, которая бессознательно легла ей на волосы, когда он погружался в сон; тепло его кожи; запах, который теперь был смешан с её собственным; ощущение абсолютной, пугающей и желанной близости. «Может быть, это первый и последний раз», — пронеслось в её голове, и она тут же прогнала эту мысль прочь. Нет. Не сейчас. Сейчас нужно просто быть здесь. В этом моменте, в этой комнате, где законы внешнего мира теряли силу. Она закрыла глаза, вдыхая его запах, и решила просто чувствовать, отложив все страхи и анализ на потом. Миг за мигом, пока он спит, а она бодрствует, храня их хрупкий, новорождённый мир.

***

Тишина в комнате была тёплой, тягучей, наполненной звуком их синхронизировавшегося дыхания. Течение времени было полностью потеряно, прошло уже пару часов. Гермиона дремала, уткнувшись лицом в его плечо, когда почувствовала, как мышцы под её щекой напряглись. Северус перевернулся, оперся на локти и, не глядя на неё, потянулся к штанам, бесшумно валявшимся на полу. Он молча, с отточенными, резкими движениями надел их, спустил босые ноги с кровати и встал. Его спина, испещрённая свежими царапинами, была прямой и негибкой, как клинок. Он не оглянулся. Прошёл через комнату к тяжелому дубовому столу, потянул ящик. Скрип железа по дереву прозвучал оглушительно громко. Он достал оттуда небольшой флакон с густой, перламутровой жидкостью и поставил его на столешницу с глухим, решительным стуком. Гермиона, уже полностью проснувшаяся, приподнялась на локте, сбитая с толку его молчаливыми действиями. Она наблюдала, как он, по-прежнему избегая её взгляда, прошел к камину, где уже догорали угли. Её сердце начало биться тревожно и часто. — Что это за зелье? — её голос прозвучал хрипло от сна и невысказанной тревоги. Он стоял к ней спиной, его силуэт чётко вырисовывался на фоне тлеющих поленьев. — Противозачаточное, — ответил он, и его голос был сухим, плоским, лишённым каких бы то ни было оттенков, голосом профессора, объявляющего сложное домашнее задание. — Выпей сегодня половину и завтра с утра другую. Он не предложил, не попросил. Он констатировал. Затем тяжело опустился в кресло у камина, его движения были усталыми и отрешенными. — Лакарнум инфламарэ, — бросил он короткое заклинание почти шёпотом. Огонь в камине вспыхнул с новой силой, яркие языки пламени вырвались наружу, осветив его бледное, замкнутое лицо и отбросив на стену гигантскую, колеблющуюся тень. Он достал из внутреннего кармана мантии, которая лежала на кресле тонкую папиросу, взмахнцл еще раз палочкой, чтобы вызвать пламя, поджёг её и затянулся. Дым сизой струйкой пополз к потолку. Он уставился в пламя, словно искал в нём ответы. Гермиона медленно, чувствуя внезапную уязвимость своего нагого тела, поднялась с кровати. Её взгляд упал на первую попавшуюся ткань — его чёрную рубашку, скомканную на полу. Она накинула её на себя. Ткань, пахнущая им, полынью и дымом, была огромной на ней, свисала с одного плеча, доходя до середины бёдер. В этом был странный, интимный уют, который сейчас казался насмешкой. Она подошла к столу, взяла прохладный флакон. Жидкость внутри переливалась мерзко-сладкими перламутровыми отсветами. Сделав глоток, она поморщилась: зелье было приторно-травяным, с горьким послевкусием полыни. Она поежилась, поставила флакон обратно и замерла в нерешительности. Идти к нему? Оставить его одного с его дымом и огнём? Её взгляд упала на его руку, лежавшую на подлокотнике кресла. На бледной коже чётко проступила татуировка — отвратительный, знакомый по учебникам истории знак Черепа со Змеёй. Темная Метка. Снейп тоже смотрел на неё. Его лицо исказилось гримасой такого глубокого самоотвращения, что Гермионе стало физически больно. Скулы на его лице резко заиграли, челюсти сжались. Низкое, сдавленное рычание вырвалось из его груди, больше животное, чем человеческое. Она не выдержала. Сделала шаг вперёд, её босые ноги бесшумно ступали по каменному полу. — Северус, твоё прошлое… оно никак не влияет на то, что… Он перебил её, резко повернув голову. Его глаза, чёрные и блестящие в свете огня, были полны ядовитой насмешки. — Не влияет? — его голос был низким, шипящим. Он ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было ничего, кроме горечи и злобы. — Да ты, кажется, вообще не в состоянии осознать, что только что произошло. Ты думаешь, это была красивая сказка? Романтическое приключение? Он вскочил со стула так резко, что тот отъехал назад с пронзительным скрипом, режущим слух. — Я не твой проклятый принц из спальни, Грейнджер. Я – ходячее напоминание о самом тёмном времени этого мира. И ты только что переспала с этим напоминанием. Надеюсь, оно того стоило. — Северус, пожалуйста… — «Пожалуйста»? — он фыркнул, делая шаг к ней. Его тень накрыла её. — О чём «пожалуйста»? Пожалуйста, сделай вид, что не заметила? Пожалуйста, продолжай играть в эту дурацкую игру? Сними мою рубашку. Ты не имеешь права её носить. Ты не имеешь права здесь находиться. — Я имею право на свои чувства! — вырвалось у неё, но голос дрогнул. — Твои чувства – это истерика недополучившего внимания ребёнка! — он говорил теперь сквозь стиснутые зубы, каждый удар слов был рассчитанным и жестоким. — Ты увидела загадку, опасность, тебе захотелось её разгадать, потрогать. Что ж, поздравляю. Ты потрогала. А теперь протрезвей и убирайся вон. — Это неправда! Ты сам… — Я сам НИЧЕГО! — он рявкнул, и в комнате задрожали стёкла в книжных шкафах. — Это была ошибка. Слабость. Помутнение. И оно ЗАКОНЧЕНО. Ты поняла? Закончено. Выпей своё зелье, оденься и исчезни. И если у тебя осталась хоть капля здравого смысла, ты никогда не вспомнишь об этом дне. Никогда. — Ты… ты просто трус, — прошептала она, и в её глазах засверкали слёзы гнева. — Трус? — он рассмеялся коротко, сухо, беззвучно. — Нет, дорогая моя. Трус – это тот, кто прячется от последствий. А я смотрю на них прямо в лицо. Последствие – это ты. И я исправляю ошибку. Тебе здесь не место. Никогда не было и никогда не будет. Тебе нужен кто-то светлый, простой, без прошлого. А я – грязь, в которой можно только измазаться. И ты уже измазалась. Поняла? Теперь убирайся, пока я не начал жалеть не о содеянном, а о том, что не выгнал тебя сразу. Его слова били, как плети. Каждая фраза была направлена на то, чтобы ранить, оттолкнуть, уничтожить ту хрупкую близость, что возникла между ними. Он возводил стену из самой чёрной, самой ядовитой грязи, какую только мог найти, и бросал её в неё комьями. Гермиона стояла, дрожа от негодования и боли. Вся её нежность, всё смятение испарились, сгорели в пламени его слов. Её собственный гнев, чистый и яростный, вспыхнул в ответ. — Ты можешь разбиться на атомы от своего самобичевания, но моего мнения о тебе ты не изменишь! — выкрикнула она, её голос звенел, набирая силу. — Для меня не имеет значения твоё прошлое! Никакого! Мнение других, всего этого лицемерного волшебного мира — мне на него наплевать! Но если для тебя всё это до сих пор не стало ясным… — она уже почти кричала, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, — МНЕ ЖАЛЬ ТЕБЯ! Мне жаль, что ты настолько раб чужого мнения, что даже не можешь позволить себе просто… просто ЧУВСТВОВАТЬ! С этими словами она резко наклонилась, схватила с пола свои джинсы и натянула их, не обращая внимания на неловкость. Затем, с яростным рывком, сорвала с себя его рубашку и швырнула её на кровать, как бросила бы вызов. Её собственная одежда валялась рядом. Она натянула свитер через голову, не утруждая себя нижним бельём, даже не найдя его. Её движения были резкими, отрывистыми. Не глядя на него, не сказав больше ни слова, она развернулась и устремилась к выходу. Она пронеслась мимо него, как ураган, взметнув волосы и создав резкий сквозняк, от которого заколебалось пламя в камине и шелохнулись пряди его чёрных волос. Снейп стоял как вкопанный. Осознание, тупое и тяжелое, начало пробиваться сквозь туман его собственной ярости и страха. То, что он ей наговорил… Цитаты её слов, её крик, прозвучавший с такой неподдельной, ранящей верой, врезались в его сознание с силой обуха: «Для меня не имеет значения твоё прошлое!» «Мне жаль, что ты настолько раб чужого мнения!» Он посмотрел на свою руку, на тлеющую папиросу, от которой длинной трубкой нападал пепел. Сжав кулак, он раздавил окурок в пепельнице с такой силой, что хрустнули крошечные угольки. Его руки дрожали, отказываясь слушаться, когда он натягивал остальную одежду и мантию. В голове, словно на заезженной пластинке, звучал её голос, её обвинения, которые были чище и правдивее любой его лжи. Он вышел из Зеркальной комнаты, и дверь растворилась за ним, оставив лишь глухую стену. В своём настоящем, холодном кабинете он сразу же направился к бару. Не наливая, а нахлобучив себе в стакан огневиски до краёв. Он выпил залпом, не чувствуя вкуса, только жгучую дорогу по пищеводу. Но одного стакана не хватило. Одного литра, казалось, тоже было мало. Он пил глубокой ночью, сидя в темноте, освещённый только тусклым светом из окна-иллюминатора, ведущего в озеро. Он пил, чтобы заглушить её голос. Чтобы потушить пожар стыда и того дикого, нелепого проблеска надежды, что она зажгла и которую он сам же затоптал в грязь. Но огневиски лишь раскаляла железную клетку его мыслей изнутри, и сквозь алкогольный туман её слова звучали только громче, чётче и неумолимее.