…твое начало и конец за горизонтом

Гермиона мчалась по коридорам Хогвартса, не видя ничего перед собой. Слезы застилали глаза, превращая каменные стены и гобелены в размытые пятна. Она сбила с ног пару второкурсников из Пуффендуя, даже не обернувшись на их возмущенные возгласы, проскочила мимо призрака, бесшумно проплывшего сквозь стену, и лишь когда тяжелая дверь её комнаты в башне Гриффиндора захлопнулась за её спиной, она позволила себе остановиться. Дыхание срывалось, горло сжимал спазм. Она плюхнулась на кровать, и тогда волна наконец накрыла с головой. Рыдания вырвались наружу — громкие, неуправляемые, сотрясающие всё тело. Она плакала так, как не плакала, казалось, никогда, — от бессилия, от жестокой несправедливости и от пронзительной боли, которую оставили его слова, каждое из которых впивалось, как зазубренный нож. Злость и обида кричали в ней в унисон, требуя выхода. Внезапно она вскочила. Слезы текли по лицу, но руки действовали сами. Со злым, отчаянным взмахом она смахнула всё со стола: стопки книг, свитки пергаментов, чернильницы, перья. Всё с грохотом полетело на пол, чернила брызнули тёмными кляксами по стене и ковру. Дрожащими пальцами она выхватила из кармана палочку и, почти не целясь, рявкнула: «Глумио!» — накладывая чары оглушения на комнату, чтобы никто не услышал её крах. Палочку она отбросила в сторону, и та, звякнув, закатилась под кровать. И тогда она начала крушить всё. Она хватала и швыряла всё, что попадалось под руку: подушки, рамки с фотографиями, флаконы с духами. Один за другим предметы летели в стены с удовлетворяющим дребезжанием. Она выла от ярости, смешивая крики с рыданиями, вымещая всю свою боль, разочарование и унижение на неодушевлённых вещах. Прошло полчаса, прежде чем её силы иссякли. Она стояла посреди комнаты, грудь вздымалась, руки тряслись. Внезапная, леденящая пустота залила её изнутри. Она вытерла лицо рукавом, смазывая слёзы и размазывая по щекам тушь, и осмотрелась. Комната выглядела так, будто через неё пронёсся настоящий торнадо. Всё было перевёрнуто, сломано, разбросано. Обломки стула, разорванные книги, осколки стекла. «Как в этом ужасе найти свою палочку?» — пронеслось в голове с первой проблеском возвращающегося здравомыслия. Она опустилась на четвереньки и, всхлипывая, начала ползать по комнате, разгребая обломки. Наконец, под кроватью блеснуло знакомое древко. Её пальцы сжали его так крепко, как будто это был спасательный круг. Она встала, глубоко вдохнула и начала, всё ещё всхлипывая, произносить заклинания: «Репаро» — на обломки стула. «Скоргифи» — на разлитые чернила. «Ординум» — на разбросанные книги. Работа заняла ещё полчаса. Магия послушно склеивала, чистила, возвращала всё на свои места. Когда комната наконец вернула свой прежний, опрятный и строгий вид, на неё накатила глубокая усталость. Она направилась в ванную, чтобы умыть заплаканное, опухшее лицо холодной водой. Именно в этот момент в дверь постучали. Три настойчивых, тревожных стука. Гермиона вздрогнула, посмотрела на своё отражение в зеркале — красные глаза, бледная кожа. Сделала ещё один глоток воды и пошла открывать. На пороге стояли Гарри, Рон и Джинни. Лица у всех троих были напряжёнными, озабоченными. — Гермиона! Ты в порядке? — выпалил Рон, заглядывая ей в лицо. — Ты с такой скоростью пронеслась мимо нас внизу, что не просто сбила Гарри с ног, ты чуть не отправила его прямиком в лазарет мадам Помфри! Мы по твоим следам. Гарри, стоявший чуть сзади, кивнул, потирая плечо, но его взгляд был полон беспокойства, а не раздражения. Джинни молча проскользнула мимо брата и взяла Гермиону за руку. Её взгляд был тёплым и понимающим. — Гермиона… — тихо начала она. — Ты выглядишь ужасно. Тебя… тебя кто-то обидел? Это… это тот человек, о котором мы говорили? Что-то в тоне Джинни, в её взгляде, пропитанном не просто любопытством, а сочувствием, сломало последнюю преграду. Гермиона почувствовала, как новая волна слёз подступает к горлу. Она кивнула, не в силах выговорить слово, и жестом пригласила их войти, отступив в сторону. — Я… я не знаю, как вам сказать, — начала она, когда дверь закрылась, её голос дрожал. — Но… обещайте. Пожалуйста, поклянитесь, что это останется только между нами. Никогда и никому. Они переглянулись. Гарри и Рон кивнули, лица серьёзные. Джинни крепче сжала её руку. — Клянёмся, — тихо, но твёрдо сказала Джинни. И Гермиона начала говорить. Сначала сбивчиво, потом всё быстрее, будто прорвало плотину. Она рассказала всё. Не так подробно, как Джинни, опуская самые интимные, самые жгучие детали, но всё же — о навязчивых снах, о запахе, о том, как узнала в нём Снейпа, о зеркальной комнате, о первом поцелуе, о его метаниях, о Пергаменте, который выдал его истинные чувства, о ночи, что они провели вместе… и о сегодняшнем утре. О его холодности, о зелье, брошенном на стол, о его взгляде на Тёмную Метку и о том, какие слова он швырнул в неё после — жестокие, унизительные, намеренно ранящие. Она говорила почти монологом, прерываясь только на глоток воды, который принёс ей Рон, или чтобы смахнуть новую предательскую слезу. Друзья слушали, застыв. Гарри сидел, наклонившись вперёд, его шрам почти невидимо дёргался. Рон покраснел, когда речь зашла о поцелуях, и побледнел, когда Гермиона дошла до утренней сцены. Джинни не сводила с неё глаз, её лицо отражало боль и понимание. Когда последние слова — его приказ убираться вон — повисли в воздухе, в комнате наступила гробовая тишина. Первой взорвалась Джинни. — Я ненавижу этого самовлюблённого, чёрствого идиота! — выкрикнула она, вскакивая. — Как он смеет! После всего этого!.. Гарри перебил её, его голос был резким, как лезвие: — Гермиона… как ты могла всё это скрывать? Зачем? Зачем ты вообще всё это… сделала? С ним?! Рон, всё ещё переваривая информацию, заговорил медленнее, но в его голосе бушевала буря: — Мы… мы думали, мы друзья, Гер. Ты весь год скрывала, что влюбилась в этого… в эту летучую мышь! — он выдохнул, пытаясь собраться с мыслями. — Он же просто… он же мудак! Бесчувственный, ядовитый… — Подожди, — Гарри снова перехватил инициативу, его зелёные глаза пристально смотрели на Гермиону. — Ты хочешь сказать, что его слова… всё, что он тебе наговорил сегодня… это тебя не вразумило? Он всё ещё… твой «возлюбленный»? Джинни, зная часть правды, молчала, сжав губы, давая Гермионе время. Гермиона закрыла глаза на секунду, затем открыла их и медленно, но очень чётко кивнула. — Да. Я в ярости на него. Я обижена до глубины души. Но я… я понимаю, откуда это. Он сказал это не потому, что так думает. Он сказал это от отчаяния. Чтобы оттолкнуть меня. Чтобы… защитить. Гарри вскочил со стула, как ужаленный. — Ты даже после этого его ОПРАВДЫВАЕШЬ? — его голос гремел. — Гермиона, он оскорбил тебя, унизил! Он использовал тебя и вышвырнул! Я… я должен рассказать Дамблдору! Сейчас же! — НЕТ! — крик Гермионы был таким отчаянным, что даже Гарри отшатнулся. Она вскочила, её лицо исказилось мольбой. — Нет, нет, нет! Пожалуйста, Гарри, не делай этого! Ради всего святого… ради нашей дружбы, которая была между нами до этого момента! — её взгляд перебегал с Гарри на Рона, на Джинни. — Пожалуйста… сохраните этот секрет. Я вас умоляю. Не губите это. Не губите… его. И меня. Она говорила с такой силой, с такой готовностью упасть на колени, что в комнате снова воцарилась тишина. Гарри смотрел на неё, сражённый, его гнев боролся с изумлением и старой, глубокой преданностью. Рон тяжело вздохнул и первым нарушил молчание. — Ладно, — пробурчал он, отводя взгляд. — Ладно, Гермиона. Мы… мы не пойдём к Дамблдору. Только из уважения к тебе. Только поэтому, понял? — он бросил взгляд на Гарри, в котором была просьба. — Не расстраивайся так, ладно? Он просто… ну, мудак, каких мало. Давай… давай сменим обстановку. Сходим к Хагриду, как раньше? Или в Хогсмид? Прямо сейчас. Гермиона ухватилась за это предложение как за спасительную соломинку. Не потому, что хотела развлечений, а потому, что это была возможность увести их подальше, занять чем-то, убедиться, что они не рванут сразу к директору. — Да, — быстро согласилась она, вытирая последние следы слёз. — Да, в Хогсмид. Прямо сейчас. Подождите меня в холле, я быстро соберусь. Друзья молча кивнули и начали выходить. Джинни задержалась на пороге последней. Она обернулась, её рыжие волосы ярко горели в свете комнаты. — Не переживай, — тихо сказала она, так, чтобы снаружи не услышали. — Я ещё поговорю с ними. Они не расскажут никому. Обещаю. Жду тебя внизу. Когда дверь закрылась, Гермиона прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. Осознание того, что она только что выложила друзьям практически всё, обрушилось на неё тяжёлым грузом. «Не стоило…» — пронеслось в голове. Но было уже поздно сожалеть. Она быстро собралась, набросила мантию, сунула в карман кошелёк с галеонами. Её отражение в зеркале всё ещё говорило о пережитом, но теперь в глазах появилась твёрдая решимость — не сдаваться, контролировать то, что ещё можно контролировать. В холле её уже ждали. Трое друзей стояли кучкой, разговор между ними явно был напряжённым, но при её появлении они смолкли. На их лицах читалась смесь беспокойства, недоумения и желания помочь, пусть они и не знали, как. — Пошли, — просто сказала Гермиона, пытаясь изобразить подобие улыбки. И они вышли из замка в прохладный предвечерний воздух, маленькая группа, связанная старой дружбой и новым, тяжёлым, опасным секретом, который теперь висел над ними всеми.

***

Они сидели в «Трёх Мётлах» за угловым столиком, где дневной свет уже сменялся синеватыми сумерками. Вторые кружки сливочного пива стояли полупустые перед Гарри и Роном. Гермиона лишь вертела свою в руках, делая редкие, крошечные глотки. Сладковатый напиток казался ей безвкусным, ватным. — …и я говорю, он просто сгнил изнутри, как старый корень мандрагоры! — горячился Рон, краснея. — Не понимаю, что ты в нём нашла, Гермиона. Честно. Он же… он же просто… — Рон, — попыталась остановить его Джинни, бросая взгляд на подругу. Гермиона сидела, уставившись в пену своего пива, её лицо было каменной маской. — Нет, Джинни, — вступил Гарри, его голос был тихим, но твёрдым. Он смотрел на Гермиону не отрываясь. — Она должна это услышать. Он оскорбил её. Унизил. Он воспользовался её… её чувствами, а потом вышвырнул, как мусор. Как он всегда и поступает. — Да! — Рон стукнул кулаком по столу, заставив кружки подпрыгнуть. — Я ему всыплю! Придумаю зелье… или подброшу в его кабинет что-нибудь. Знаешь, сок из желудка венгерской хвостатой! Представляешь, как он будет извиваться от… — ХВАТИТ! Голос Гермионы прозвучал негромко, но с такой ледяной, режущей резкостью, что Рон буквально прикусил язык. Она подняла на него глаза, и в её взгляде не было ни слёз, ни мольбы — только измученная, хрупкая ярость. — Хватит, я прошу! Я не для этого всё рассказала. Прекратите посыпать его гадостями. Просто… прекратите. — Он обидел тебя куда сильнее, чем мы когда-либо могли! — не сдавался Гарри, наклоняясь к ней через стол. — Гермиона, имей же уважение к себе! Он того не стоит! Ни на секунду! Она почувствовала, как пульсирует вена на виске. Голова гудела от усталости, от выпитого, от их голосов. — Я не хочу обсуждать эту тему, — сказала она, отчеканивая каждое слово. — И я уже жалею, что вообще что-то сказала. Рон фыркнул, откинувшись на спинку стула с обиженным видом. — Ну тогда беги обратно к своему мудаку! Может, он тебе ещё пару ласковых словечек подкинет! Это было последней каплей. Гермиона резко встала, так что её стул с грохотом отъехал назад. Она задела стол, и три полупустые кружки пошатнулись, сливочное пиво расплескалось по дереву. Она не стала ничего вытирать. Молча, с высоко поднятым подбородком, но с трясущимися от волнения руками, она развернулась и направилась к выходу, не оглядываясь на потрясённые лица друзей. Джинни, всё это время сидевшая тихо, сжала кулаки под столом. Она бросила на братьев убийственный взгляд. — Вы перегнули палку. Совершенно не обязательно было быть такими… такими идиотами. — Мы просто пытаемся открыть ей глаза! — защищался Гарри, но в его голосе уже слышались сомнения. — Вы открываете не глаза, а раны, — холодно парировала Джинни. — И я надеюсь, у вас хватит ума держать язык за зубами, как и обещали. — Мы же пообещали! — огрызнулся Рон. — Хватит переливать из пустого в порожнее! Секреты хранить мы умеем! Джинни встала. — Я догоню её. И поговорю. Без ваших… комментариев. Она быстро вышла, оставив Гарри и Рона в тяжёлом, виноватом молчании.

***

Гермиона уже подходила к вздымающимся впереди воротам Хогвартса, когда сзади послышались быстрые шаги. Она обернулась — Джинни. — Ты прости их, — запыхавшись, начала подруга, догоняя её. — Они дуболомы, но они так за тебя переживают. Им просто… непривычно видеть тебя такой. — Да, — безэмоционально ответила Гермиона, продолжая идти. — Я понимаю. Просто… сейчас я хочу побыть одна. Мне нужно подумать. Джинни забежала вперед, чтобы посмотреть ей в лицо. — Ты уверена? Я… я прихватила с собой пару бутылок эля из дома, они ещё полные. Мы можем посидеть где-нибудь тихо, выпить, поговорить. Или просто помолчать. Предложение было заманчивым. Но Гермиона покачала головой. — Это хорошее предложение, Джин. Но я откажусь. Если профессор Макгонагалл узнает, что староста факультета пьянствовала в школе… меня исключат с позором, и это в лучшем случае. Спасибо тебе. Но лучше побыть с ними, — она кивнула в сторону деревни. — Чтобы они точно ничего не сказали и не натворили глупостей. Джинни понимающе вздохнула и больше не настаивала.

***

Они молча дошли до башни Гриффиндора, где их пути разошлись. Джинни направилась в гостиную, а Гермиона поднялась по винтовой лестнице в свою одинокую комнату. Закрыв дверь, она прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Физическая и эмоциональная усталость накрыли её с такой силой, что ноги подкосились. Она едва доползла до стула и рухнула на него. Ей хватило сил лишь на то, чтобы взмахнуть палочкой и наполнить небольшую ванну в смежной комнате горячей водой с пеной. Она залезла в неё, пытаясь смыть не только пот и пыль дня, но и ощущение липкого стыда, боли и обидных слов — и его, и своих друзей. Вода остыла, а она всё сидела, глядя в одну точку на кафельной стене. Наконец, заставив себя вылезти, она промокнула волосы полотенцем, накинула мягкий халат и, почти не чувствуя ног, доплелась до кровати. Упав на подушки, она уставилась в балдахин. И только сейчас, в полной тишине, до неё дошло, что за весь этот долгий, бесконечный день в её голове не было ни одной связной мысли — лишь какофония эмоций. Тело и разум, наконец, сдались, и она провалилась в чёрную, бездонную пустоту сна. Её резко дёрнуло от неожиданного хлопка, и она приподнялась на локти, сердце колотясь. В полумраке комнаты на её письменный стол мягко упал сложенный лист пергамента. Гермиона посмотрела на часы на каминной полке: было без двадцати три ночи. Вздохнув, она не стала вставать, просто перевернулась на другой бок, натянув одеяло на голову, и через секунду снова уснула, не в силах бороться с истощением.

***

Утро воскресенья встретило её не облегчением, а новой волной тяжёлой, костной усталости. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь окно, казались назойливыми и яркими. Она с трудом вспомнила про ночной визит письма, но мысль проверить его даже не возникла. Собравшись механически, она отправилась в Большой зал на завтрак. Гарри и Рон встретили её примирительными, хоть и виноватыми улыбками, забросали осторожными вопросами о самочувствии. Она отвечала односложно, «нормально», «спасибо», «всё хорошо». Видя её замкнутость, они быстро отстали, погрузившись в обсуждение последнего квиддичного матча. Возвращаясь в свою комнату, которая теперь ощущалась не убежищем, а клеткой, она наконец заметила беспорядок на письменном столе. Он был завален листами пергамента — не её конспектами, а сложенными, помятыми записками. Сердце ёкнуло. Она медленно подошла. Первая, на самом верху: «Давай поговорим?» Чёткий, угловатый почерк. Вторая: «Гермиона, ответь». Третья, с более неровными буквами: «Я приду к тебе, если ты не ответишь мне». Четвёртая, пятая… «Я был не прав…» «Это не оправдание, но…» «Пожалуйста». Она брала одну за другой, читала короткие, отчаянные фразы. В них сквозила тревога, попытка достучаться, даже смирение — то, чего она никогда не видела в нём. И от этого обида внутри не растаяла, а, наоборот, сжалась в твёрдый, болезненный ком. Он думал, что несколько записок сотрут всё, что он наговорил? Что она побежит к нему по первому зову? Холодная ярость, чистая и острая, промелькнула в ней. Она не стала их рвать. Она взяла свою палочку, тщательно прицелилась в кучу пергаментов на столе и чётко произнесла: «Инсендио». Яркое пламя вспыхнуло и поглотило записки за секунду, оставив после себя лишь маленькую кучку пепла и едкий запах гари. Она отмахнула дым рукой. Нет. Не сейчас. Не так легко. «Нужно занять себя чем-то», — подумала она, чувствуя, как дрожат руки. Положив палочку в карман мантии, она твёрдыми шагами направилась в библиотеку. Книги. Логика. Факты. Там не будет места эмоциям, снам, зеркалам и мучительным противоречиям.

***

До самого вечера она просидела в своём дальнем углу библиотеки, заваленная фолиантами так, что над столом виднелась лишь её макушка и кончик носа, уткнувшегося в страницы. Домашние задания по всем предметам, включая зельеварение, были закончены ещё к полудню. Теперь она просто читала — огромный, пыльный том о теории межпространственных магических связей, хотя мозг отказывался воспринимать сложные термины.

***

Тишину библиотеки, нарушаемую лишь шелестом страниц и скрипом перьев, внезапно разорвал оглушительный хлопок распахнувшейся двери. Все ученики вздрогнули и подняли глаза с пергаментов. Миссис Пинс, собиравшаяся сделать замечание, замерла с открытым ртом, увидев, кто вошёл. Профессор Снейп стоял в проёме, его чёрные глаза быстро и безошибочно просканировали зал. Они остановились на том самом углу, на горе книг. Он двинулся вперёд, его мантия развевалась за ним, как тёмные крылья. Шаги отдавались гулко по каменному полу. Он подошёл к её столу и остановился, глядя на стену из книг. — Мисс Грейнджер, — его голос прозвучал громко, официально, на всю библиотеку. — Пройдемте со мной. Из-за книг не последовало ни звука. Гермиона даже не пошевелилась, продолжая смотреть в страницу, хотя взгляд её давно уже потерял фокус. Снейп сжал кулаки, спрятанные в складках мантии. Он сделал шаг ближе, наклонился так, чтобы его слова услышала только она, и произнёс тише, но с такой вымученной, непривычной интонацией, что даже близсидящие ученики не расслышали бы слов, но уловили сам тон — не приказ, а прошение. — Гермиона… пожалуйста. Это «пожалуйста», выдавленное сквозь зубы, прозвучало для неё странно, почти неузнаваемо. В нём не было злости. Было что-то другое — настойчивое, неотступное, лишённое привычной брони. Она медленно, будто через силу, захлопнула тяжёлый фолиант. Звук был оглушительным в тишине. Не глядя на него, она поднялась с места, отодвинула стул, собрала свою сумку. Затем, с совершенно бесстрастным лицом, прошла мимо него, направляясь к выходу, не обернувшись, чтобы проверить, идёт ли он следом. Профессор Снейп не дрогнул, не изменился в лице. Он лишь развернулся и пошёл за ней, его фигура, прямая и мрачная, заслонила на миг свет из окна, прежде чем они оба скрылись за дверью библиотеки, оставив за собой вздохи, перешёптывания и множество недоумевающих взглядов.