Под коркой льда

***

      Себастьян Михаэлис никогда не задумывался о том, любит он жизнь или нет. На самом деле, размышлять о понятиях любви и ненависти, когда в тебе почти всегда — удушающая пустота, достаточно сложно, поэтому он даже не пытался. Он просто жил. Вставал по утрам (ровно в шесть, даже если ночь была бессонной), ехал в университет (даже если не хотелось), затем — на работу (даже если не хотелось очень сильно). Он не протестовал против установившегося уже режима — возможно, даже не хотел. И рутина, въевшаяся под кожу, не оставляла времени на философию: жизнь, смерть... Он просто жил. Улыбался там, где от него этого ждали (но улыбка его, хоть и была обворожительной, никогда не являлась искренней), иногда даже умудрялся флиртовать (под раздачу попадали и девушки, и парни) и неизменно пытался нащупать внутри себя что-то, однако ничего не менялось. Пустота — осевшая пылью на стенках заржавевшей души — не рассеивалась. И он свыкся. Глаза — красивого чайного оттенка — с каждым годом всё сильнее тускнели, а взгляд — всё больше становился высокомерным. Потому, что когда ты пуст, все люди начинают казаться одинаковыми: одинаково недостойными и одинаково нелепыми. Кто бы ни пытался стать частью жизни Себастьяна, у него не выходило — никто не цеплял, никто не заводил. Одиночество было столь привычным, что Себастьян даже не был уверен, что хочет что-то менять. Не хотел, собственно. Себастьян... просто жил. А корка льда между тем покрывала его сердце всё плотнее и плотнее. Он не ненавидел жизнь, но никогда не думал о том, что её можно любить. А потом в их аудиторию зашёл он — Сиэль Фантомхайв. Стуча аристократично отделанной тростью и каблуками чопорных туфель, прошёл, слегка хромая, но держа осанку величественной, до пустующего несколько лет преподавательского стола, остановился и, оглядев пространство из завороженно молчавших студентов, прошелестел: «Кажется, первые два курса вы провели без истории, придётся нам, дорогие, постараться нагнать». И Себастьян, как человек, пропал. Лёд — треснул. А потом неожиданно треснуло и сердце, вроде как привыкшее не реагировать ни на что, потому что хороший слух уловил диалог двух девушек сзади: — Я сегодня случайно узнала, что он недавно похоронил жену, ребёнка и брата, представляешь? — заговорщически шептала одна — Чёрт, бедный мистер Фантомхайв, — явственно качая головой, сетовала другая. И хотя при таком раскладе мистера Фантомхайва действительно можно было считать бедным и глубоко несчастным, жалость Себастьян эгоистично испытал всё же к себе. Потому что Жизнь, к которой он совершенно не знал, как относиться, наградила его внезапными чувствами к человеку, который точно не будет готов их принять и ответить на них взаимностью: после потери любимых люди не ныряют в другую любовь моментально, а если и ныряют, то вряд ли это она. И в ту секунду Себастьян Михаэлис, пожалуй, жизнь возненавидел.