Под знаком полумесяца

Одержимость — чувство, хорошо знакомое Тому Реддлу. Она двигала им, когда он строил свою империю из ничего, когда с холодной яростью уничтожал конкурентов, когда коллекционировал редкие артефакты. Но та одержимость, что проснулась в нём после вечера в «Элизиуме», была иного порядка. Примитивной. Биологической. Неумолимой. Это был не просто интерес к красивому омеге. Это был зов, тихий и настойчивый, как ритм собственного сердца, который он впервые услышал. Запах — мята, лайм, озон — стал навязчивой мелодией в его сознании, заглушающей всё остальное. Истинный. Его. И этот омега пах страхом, болью и ложью. Выяснить информацию было до неприличия легко. Слишком легко для человека, чьё существование должно быть защищено. Один звонок менеджеру «Элизиума», оказавшемуся должным Реддлу пару мелких услуг, — и у него было имя: Гарри Поттер. Второй звонок — уже в иные инстанции, с намёком на возможное мошенничество с налоговыми вычетами, — и через час на его столе лежал адрес: серая хрущёвка на задворках города. Том сидел в своём кабинете на верхнем этаже небоскрёба, глядя на адрес, напечатанный на простом листе. Его пальцы сжали бумагу, чуть не порвав её. Такая беззащитность. Такая открытость для боли. Холодная ярость, тихая и опасная, начала пульсировать у него в висках. Его омега. Живёт в таком месте. И пахнет страхом. Логика, выверенная и беспощадная, складывала два и два. Первым импульсом было послать туда людей. Вырвать его оттуда немедленно. Но что-то удерживало. Осторожность хищника, который чует капкан. Прямое вмешательство могло спровоцировать неизвестную угрозу. Нужен был разведчик. Изящный, но однозначный ход. Он заказал букет. Не розы — они были слишком банальны, слишком пахнущи. Он выбрал белые орхидеи фаленопсис и ветви эвкалипта. Растения почти без аромата, не заглушающие ничего. Их холодная, хрупкая красота казалась ему уместной. В карточке, написанной чётким, безличным почерком секретаря, стояло всего два слова: «Напоминание о совершенстве». Анонимно, но… узнаваемо для того, кто должен понять. Для того, чей запах был для него совершенством. --- Букет прибыл на следующий день, ближе к вечеру. Гарри только-только вернулся со смены, забрав Костю у тёти Марты. Усталость была костной, изматывающей. Он мечтал только о тишине и возможности прилечь, пока Адриан не вернулся с очередной «встречи с друзьями». Звонок в дверь заставил его вздрогнуть. Никто к ним не приходил. Он подошёл, заглянул в глазок. Курьер в униформе элитной цветочной мастерской держал в руках огромную, изысканную композицию. Нелепый, чужеродный всплеск красоты на фоне обшарпанной двери. Сердце Гарри упало в пятки, а потом взлетело в горло, бешено заколотившись. Он открыл дверь, глупейшая надежда — «ошибка» — замерла на губах, когда он увидел свою фамилию на конверте. Он молча взял тяжёлый букет, машинально сунул курьеру в руку несколько купюр и закрыл дверь, прислонившись к ней спиной. — Папа, это цветы? — Костя, сидевший на полу с машинкой, смотрел на них широкими глазами. Они были прекрасны. И поэтому ужасны. В этот момент загремел ключ в замке. Гарри замер, превратившись в статую. Дверь распахнулась, впустив волну дешёвого табака, пива и агрессии. Адриан остановился на пороге. Его маленькие глазки перебежали с бледного лица Гарри на огромный, шикарный букет в его руках. Тишина длилась две, три секунды. Гарри видел, как медленно, как в страшном кино, меняется выражение лица Адриана. От изумления к недоумению, а затем — к пониманию, вспыхивающему тупой, ядовитой злобой. — Что это? — голос Адриана был тихим, сиплым. —Не знаю… Ошибка, наверное… — начал лепетать Гарри, отставляя букет от себя, как заражённую вещь. —Ошибка? — Адриан шагнул вперёд, хлопнув дверью так, что стены содрогнулись. Он вырвал букет из рук Гарри, с силой швырнул его на пол. Хруст ломающихся стеблей прозвучал хлёстко. Орхидеи, как раненые птицы, распластались на грязном линолеуме. — Кому это ты там, в своём шикарном ресторане, глазки строишь, шлюха? Альфу какому? Показал свою омежью сущность? — Нет! Адриан, я не… это не я! —Молчи! — Рев оглушил Гарри. Сильная, жирная лапа вцепилась ему в волосы, дёрнув так, что в глазах потемнело от боли. Его ударили об стену. Звон в ушах. Затем кулак в живот, выбивающий воздух. Гарри согнулся, падая на колени, хватая ртом воздух. —Папа! — тонкий, пронзительный крик Кости пробился сквозь шум в ушах. Адриан обернулся на ребёнка.Его лицо исказила ещё большая ненависть. —А ты что расквакался, выродок?! — он сделал шаг к мальчику. — Ещё пискнешь — придушу! Задушу, как котёнка! Понимаешь?! Костя замолк, съёжившись, его маленькое тело затряслось в беззвучных рыданиях. Гарри, через боль, через нехватку воздуха, пополз к нему, накрывая собой. —Нет… нет, пожалуйста… он ничего… это просто цветы… кто-то ошибся… — он хватал Адриана за брюки, умоляя, его голос был сдавленным, разбитым. —Ошибся? — Адриан пнул разбитый букет ногой. — Такие цветы просто так не шлют. Ты что-то скрываешь. Завел себе богатого покровителя, да? Думаешь, сбежишь? Я тебя сожру раньше, тварь! Избиение продолжалось недолго, но оно было методичным, унизительным. Когда Адриан, уставший и довольный, ушёл в спальню, хлопнув дверью, Гарри лежал на полу среди разбросанных цветов и стёкла из вазы. В боку кололо, губа распухла и кровоточила, а старый синяк под глазом сменился новым, более свежим и зловещим. Его запах — горькая мята, прокисший лайм и грозовой озон — висел в воздухе, густой и беспомощный. Он подполз к Коле, обнял его, прижал к себе, шепча бессвязные слова утешения, в которые не верил сам. Ребёнок плакал, тихо, судорожно, в его карие глаза смотрел животный, недетский ужас. На следующий день Гарри вышел на работу, превратившись в шедевр грима и боли. Консилер лег толстым, неестественным слоем, но отёк и разрез на губе скрыть было невозможно. Он двигался осторожно, будто стеклянный. Том Реддл пришёл в «Элизиум» в тот же день. Не на ужин, а днём, под предлогом делового ланча. И он увидел. Увидел всё. Надлом в движениях, тень боли в зелёных глазах, которые избегали любого взгляда, и эти жалкие попытки скрыть следы насилия. Холодная ярость, дремавшая в Томе, проснулась полностью. Она была тихой, ледяной, смертоносной. Это не было уже просто желанием обладать. Это была необходимость защитить. Убрать угрозу. Любой ценой. Он поджидал Гарри после смены, у служебного выхода, в тени своего роскошного, неброского автомобиля. Когда Гарри, съёжившись в ветровке, вышел, Том шагнул вперёд, блокируя ему путь. Гарри вздрогнул и отпрянул, как от удара током, его лицо исказил чистый, неконтролируемый страх. —Отойдите, — прошептал он, глядя в землю. —Гарри, — голос Тома был мягким, но в нём вибрировала сталь. — Я вижу, что происходит. Я чувствую твою боль сквозь все эти химикаты. Позволь мне помочь. —У меня есть муж! И ребёнок! — выкрикнул Гарри, отчаянно пытаясь обойти его. — Отстаньте от меня, пожалуйста! Вы всё только хуже делаете! Его слова, его паника, его абсолютный, животный отказ от помощи были для Тома последним подтверждением. Ситуация была не просто плохой. Она была критической. Омега в ловушке, загнанный в угол, предпочитающий известный ужас — неизвестной помощи. — Ты боишься его, — констатировал Том, и это не было вопросом. —Я сказал, отстаньте! — Гарри почти выбежал на улицу, растворившись в вечерней толпе. Том не стал преследовать. Он смотрел ему вслед, его лицо было каменной маской. Первый, инстинктивный план — мягкое завоевание — провалился. Угроза была непосредственной. И раз Гарри не может принять помощь добровольно… её нужно навязать. Но сначала — нужно прояснить, с чем именно он имеет дело. Он послал второй букет. И третий. Каждый раз — дороже, изысканнее, без аромата. Каждый раз — с одной и той же карточкой: «Напоминание». Он не сомневался в реакции. Он её провоцировал. Ему нужны были доказательства. Подтверждения. И он их получал. Каждый новый букет приносил Гарри новые синяки, новый страх в глаза Кости, новое ощущение надвигающейся пропасти. Он оказался в тисках между двумя альфами: один бил его кулаками, другой — своей настойчивостью, которая оборачивалась против него. Он начал бояться не только тяжёлых шагов Адриана в подъезде, но и вида цветочного фургона на улице, и каждого высокого мужчины в дорогом костюме. Мир сжался до размеров клетки, стены которой медленно, неумолимо сдвигались, чтобы раздавить его.