Под знаком полумесяца

Рассвет не приносил света в квартиру на четвёртом этаже панельной хрущёвки. Он приносил серость. Серый свет пробивался сквозь грязноватые занавески, отбрасывая блёклые прямоугольники на обшарпанный линолеум, на котором замысловато расходились трещины, похожие на карту безысходности. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом вчерашней жареной картошки, дешёвого табака и чего-то кислого — страха, что выдыхают стены. В этой серой полутьме двигалась тень. Гарри. Он передвигался по крошечной кухне с призрачной, вымученной тишиной. Каждый звук был тщательно выверен: приглушённый стук фаянсовой тарелки о стол, едва слышный скрежет задвигаемого стула, шелест спички, чиркнувшей о коробок. Газ на плите загорался с тихим пфф, а не с громким ба-бах, которого он так боялся. На столе, покрытом клеёнкой с выцветшими розами, стояли две тарелки. В одной — аккуратная, чуть подгоревшая по краям яичница-глазунья. В другой — та же яичница, но идеальная, золотистая, без единого намёка на коричневую корочку. Рядом — два куска белого хлеба. Один обычный. Второй — с аккуратно срезанными корочками. Для Кости. Четырёхлетний мальчик сидел на краешке стула, впиваясь пальчиками в край сиденья. Его огромные, тёмно-карие глаза, точная копия глаз отца, которого он никогда не видел, были не по-детски серьёзными и наблюдательными. Он смотрел не на свою идеальную яичницу, а на лицо Гарри. Точнее, на то, что было под левым глазом отца. На сине-фиолетовое пятно, отёчное и некрасивое, цвет которого уже перетекал в жёлто-зелёные разводы по краям. — Папа Гарри, — голосок Кости был тонким шёпотом, едва различимым даже в этой тишине. Он научился шептать ещё до того, как научился говорить предложениями. — Тебе опять больно? Гарри вздрогнул, хотя ждал этого вопроса. Он каждый день ждал. И каждый день ему не находилось правильного ответа. «Нет» — было бы ложью, которую Костя видел насквозь. «Да» — делало ребёнка соучастником боли, беспомощным и напуганным. — Это просто синяк, солнышко, — наконец выдохнул он, пытаясь вложить в шёпот улыбку. Она не добралась до глаз. Его глаза, обычно цвета весенней листвы, сейчас были тусклыми, с красными прожилками усталости. — Бывает. Ешь, пока не остыло. Он сам не притронулся к еде. Спазм в желудке был тупее и надёжнее любого замка. Ритуал начался. Он поднялся и, крадущейся походкой, прошёл в совмещённый санузел — каморку, завешанную мокрым бельём. На умывальнике с ржавыми подтёками стояла потёртая косметичка. Не для красоты. Для маскировки. Гарри включил тусклую лампочку над зеркалом, и в его отражении возник призрак. Бледное лицо, заострившиеся скулы, тени под глазами, которые были глубже любого синяка. Он взял консилер — дешёвый, слишком розовый для его кожи тона, но единственный, что мог себе позволить. Кончиком пальца, с ледяной, хирургической точностью, он начал вбивать густую субстанцию в кожу под глазом. Давил больно, но боль была знакомая, почти успокаивающая в своей предсказуемости. Каждый слой — это слой нормальности. Слой лжи. Пудра фиксировала маскировку, делая её матовой, безжизненной, но не вызывающей подозрений. Потом он закатал рукава тонкой водолазки, обнажив запястья. На левом, чуть выше косточки, — тёмно-багровый отпечаток пальцев. Отчётливый, как клеймо. Гарри сглотнул ком, подкативший к горлу. Он натянул манжеты форменной рубашки официанта — чёрной, строгой, — и застегнул их на все пуговицы. Теперь он был упакован. Запечатан. Готов выйти в мир и изображать человека. Нужно работать, — стучало в висках. Единственный доход. Аренда, еда, садик для Кости… если Адриан когда-нибудь разрешит его туда водить. Лекарства. Подавители. Мысли метались, как загнанные зверьки, по замкнутому кругу. Адриан не работал. Точнее, его работа заключалась в том, чтобы пропивать деньги, которые Гарри приносил, и находить новые поводы для злости. Весь мир сжимался до размеров этой квартиры, до цены пропущенной смены. Из спальни донёсся тяжёлый, хриплый храп, переходящий в бульканье. Сердце Гарри на секунду замерло, а потом забилось с такой силой, что, казалось, рёбра не выдержат. Он застыл, вжавшись в стену, вслушиваясь. Храп продолжился. Адриан спал. Отпустило. Не сейчас. Ещё несколько минут тишины. Он вернулся на кухню. Костя послушно доел яичницу, аккуратно положив вилку на край тарелки. Гарри прикоснулся губами к его тёмным, шелковистым волосам. Запах детского шампуня, чистоты и доверия на секунду перебил затхлость квартиры. И тут же его пронзило острое, лезвие острое чувство вины. Он продавал их общее спокойствие за несколько сотен фунтов в месяц. Он уходил, оставляя сына в этой берлоге. — Пойдём к тёте Марте, — прошептал он, беря Костю за руку. Тётя Марта — соседка, немощная старушка с добрыми, мутными глазами. Она ничего не спрашивала, но всё понимала. За плитку шоколада и помощь с продуктами она «приглядывала» за Костей, пока Гарри был на смене. Это было рискованно. Адриан ненавидел, когда ребёнка выносили за порог без его ведома. Но оставлять его одного с пьяным, непредсказуемым альфой было в миллион раз страшнее. Они уже были у двери, Гарри натягивал на себя потрёпанную ветровку, как громом грянул звук опрокидываемой тумбочки из спальни, а следом — низкий, пропитанный перегаром и злобой рык: — Где жрать, омега?! Дверь спальни распахнулась, ударившись об стену. В проёме стоял Адриан Пьюси. Высокий, грузный, с одутловатым лицом и маленькими, свиными глазками, налитыми кровью. Его запах ударил в нос Гарри едкой, тошнотворной волной — перегар, пот, дешёвый одеколон и что-то гнилостное, приторно-сладкое, запах альфы, чья натура извратилась и скисла. Гарри инстинктивно шагнул вперёд, поставив себя между Адрианом и съёжившимся Костей. — На столе, — тихо сказал Гарри, опуская глаза. — Всё готово. Адриан прошёл на кухню, тяжёлой походкой, раскачиваясь. Гарри слышал, как он сел, как заскрежетала вилка по тарелке. Напряжение в воздухе висело густой, липкой паутиной. Костя прижался к его ноге, маленькая ручка вцепилась в ткань брюк. — Что за блевотную жижу ты мне подсунул?! — прогремел голос Адриана. — Яичницу жевать невозможно! И хлеб чёрствый, тварь! Гарри знал, что это не про яичницу. Это был просто выстрел в тире, где мишенью всегда был он. Он молчал, надеясь, что буря минует. Но Адриан уже поднялся. Он подошёл вплотную. Дыхание с запахом перегара обожгло щёку Гарри. —Ты меня в гроб загонишь своей стряпнёй? А? — он ткнул толстым пальцем в грудь Гарри. — И что это за рожа? Опять красишься, как шлюха, на работу собрался? Кому там глазки строить будешь? — У меня смена в десять, — монотонно ответил Гарри, глядя куда-то в область его грудной клетки. Не смотреть в глаза. Никогда не смотреть в глаза. —А я тебе говорил, чтобы ты мыл пол в прихожей! — внезапно сменил направление атаки Адриан. Его рука взметнулась. Гарри не успел даже зажмуриться. Грубая ладонь со всей силы врезалась в его щёку. Звон в ушах. Искры в глазах. Он отлетел к стене, ударившись плечом, но тут же, как на пружинах, выпрямился, снова заслонив собой Костю, который издал тонкий, подавленный всхлип. — Молчи! — рявкнул Адриан уже на ребёнка. — Ещё пискнешь — придушу, выродок! Запах Гарри, обычно искусственно подавленный химикатами, прорвался наружу в момент удара и страха за сына. Мята стала острой, режущей, лайм — горьким, как желчь, а озон — запахом надвигающейся грозы, электрическим, опасным. Это был запах чистого, животного ужаса. Адриан фыркнул, будто унюхал что-то неприятное. — Фу, воняешь страхом, тварь, — брезгливо бросил он и, тяжело дыша, поплёлся обратно в спальню, хлопнув дверью. Через секунду донёсся звук открываемой бутылки. Гарри стоял, прижимая ладонь к пылающей щеке. Под пальцами уже нарастал знакомый, тупой жар будущего синяка. Он опустился на корточки перед Костей. Мальчик дрожал, сжимая кулачки, но не плакал. Он разучился плакать вслух. — Всё хорошо, солнышко, всё хорошо, — бормотал Гарри, гладя его по голове, и слова звучали как насмешка. — Всё кончилось. Пойдём к тёте Марте, у неё… у неё новые раскраски, да? Он поднял сына на руки, прижал к себе, чувствуя, как тот мелко дрожит. Выскользнул из квартиры, как вор, прикрыв дверь беззвучно. В подъезде пахло сыростью и кошачьей мочой. Он понёс Костю этажом ниже, к двери с выцветшей наклейкой «Мир вашему дому». Старушка Марта открыла сразу, увидела лицо Гарри, его глаза, и ничего не сказала, только кивнула, протянув руки к мальчику. — Папа придёт вечером, — прошептал Гарри, целуя Костю в лоб. — Будь умничкой. Он развернулся и почти побежал вниз по лестнице, не оглядываясь. Каждый шаг отдавался в виске пульсирующей болью. В груди горел тяжёлый, чёрный камень вины. Он был предателем. Он оставлял своего ребёнка и бежал. Бежал туда, где придётся снова улыбаться, кланяться и разносить еду людям, чья жизнь была такой же чистой и гладкой, как столешницы в дорогом ресторане. Он вышел на улицу, в серое, давящее утро, и потянул в лёгкие воздух, пахнущий выхлопами и городской грязью. Это был запах свободы. Временной, хрупкой и купленной слишком дорогой ценой. Он достал из кармана маленький пластиковый флакончик с каплями и закапал в нос, глуша не только запахи мира, но и остатки собственного, искалеченного «я». Затем проглотил таблетку подавителя, запивая её глотком воды из бутылки. Теперь он был готов. Теперь он был никто. Просто официант номер три.