Под знаком полумесяца

Воздух в парке пах иначе. Он пах влажной землёй после недавнего дождя, прелой листвой, увядающей осенней травой и далёким, сладковатым дымком из труб где-то на окраине. Для Гарри это был запах свободы, хрупкой и украденной. Он сидел на скамейке, наблюдая, как Костя с серьёзным видом пытается загнать потрёпанный пластиковый мячик под лавку. Солнце, бледное и не греющее, пробивалось сквозь редкие облака, окрашивая мир в тусклые акварельные тона. Было тихо. Пустынно. Безопасно. Он решился на этот побег с отчаянной смелостью загнанного зверя. Адриан ушёл «на разборки» с кем-то, изрыгая угрозы и обещая вернуться поздно. Несколько часов. Всего несколько часов. Гарри схватил Костю, накинул на него самую тёплую куртку и почти бежал сюда, в этот заброшенный сквер в двадцати минутах от дома, подальше от глаз, от знакомых улиц, от тюрьмы своих четырёх стен. И вот оно — минутка покоя. Костя, наконец, вытащив мячик, посмотрел на него и вдруг улыбнулся. Несмело, по-детски, растянув губы и обнажив мелкие молочные зубы. И тихонько засмеялся — булькающим, чистым звуком, которого Гарри не слышал, казалось, целую вечность. Этот смех ударил его прямо в сердце, острой, сладкой болью. Он улыбнулся в ответ, и на миг показалось, что всё может быть хорошо. Что они могут просто сидеть здесь, вдыхать осенний воздух, и никто не причинит им боли. Запах пришёл раньше звука. Едкий, приторный, знакомый до тошноты. Перегар, пот и гниль. Гарри замер, улыбка слетела с его лица, сменившись маской ледяного ужаса. Он инстинктивно потянулся к Косте, чтобы схватить его, вскочить, бежать, но было уже поздно. Тяжёлая, жирная рука обхватила его шею сзади, грубо дёрнула со скамейки. Гарри захлебнулся, потеряв равновесие, и рухнул на колени на влажный асфальт дорожки. — Ага, попались! — прохрипел над ним голос, пропитанный ненавистью и алкоголем. Адриан стоял над ним, его лицо было багровым, глаза — крошечными, горящими точками безумия. — Думал, спрячешься? От меня? Со своим выродком на прогулку выбрался? Чтобы встретиться со своим богатым альфой, да? — Нет… Адриан… мы просто… — Гарри хрипел, пытаясь дышать сквозь сжатые пальцы на горле. Его запах — мята, лайм, озон — взорвался паникой, горькой и резкой. — Молчи, шлюха! — Адриан тряхнул его, и Гарри увидел звёзды. — Я тебя научу бегать! Научу строить глазки чужим альфами! Я тебе всю эту поганую морду… Он не закончил. Костя, увидев, как держат его папу, издал пронзительный, нечеловеческий крик и бросился вперёд, маленькими кулачками стал бить Адриана по ноге. — Отпусти папу! Отпусти! Адриан, не отрывая взгляда от Гарри, отмахнулся от ребёнка, как от назойливой мухи. Костя отлетел и упал на землю, заплакав уже не от страха, а от боли и беспомощности. Что-то в Гарри порвалось. Щёлкнуло. Не страх. Не покорность. Примитивная, слепая ярость матери, защищающего детёныша. Он вцепился пальцами в руку Адриана, пытаясь оторвать её от своего горла, забился, хотя знал, что это бесполезно. Воздуха не хватало. В глазах темнело. И в этот самый миг, когда чёрные пятна уже поплыли перед глазами, мир изменился. Сначала появилась тень. Длинная, стремительная, перекрывшая бледное солнце. Потом — звук. Не крик, не ругань. Чёткий, холодный, отточенный голос, произнёсший всего одно слово, но с такой интонацией, будто это был приговор. — Отнять. Движение было слишком быстрым для пьяного взгляда Адриана. Из-за спины Гарри метнулась ещё одна фигура — высокая, прямая, в длинном элегантном пальто цвета платины. Люциус Малфой. Его движения были лишены суеты, экономичны и смертоносны. Он не стал бить. Он просто взял запястье Адриана — ту самую руку, что сжимала горло Гарри, — провернул под неестественным углом, применив болевой замок, который заставил альфу-тирана вскрикнуть от неожиданной, пронзительной боли. Хватка ослабла. Гарри рухнул на землю, судорожно глотая воздух, который обжигал лёгкие. Адриан, рыча от ярости и боли, попытался развернуться, ударить этого наглого аристократа, но Люциус был на голову выше, трезвее и несравнимо лучше подготовлен. Он парировал неуклюжий удар предплечьем, а свободной рукой, собранной в чёткий, жёсткий кулак, нанёс короткий, хлёсткий апперкот прямо в переносицу. Раздался отвратительный, хрустящий звук ломающегося хряща. Адриан захрипел, захлебнулся кровью, хлынувшей из носа, и отступил, схватившись за лицо, его агрессия мгновенно сменилась животным страхом и болью. Но Гарри уже не видел этого. Его мир сузился до одной точки. До Тома Реддла, который опустился перед ним на одно колено, заслонив своим телом и вид падающего Адриана, и окровавленного, плачущего Костю. Том не прикасался к нему. Он просто был там. Его тёмные глаза сканировали лицо Гарри, шею, искаженную болью гримасу, его запах, который сейчас был дикой смесью страха, боли и адреналина. В глазах Тома не было ни триумфа, ни гнева. Была абсолютная, ледяная ясность и та самая, пугающая решимость. — Гарри, — произнёс он, и его голос был удивительно спокойным, ровным, как поверхность глубокого озера. Он звучал не как вопрос, а как констатация факта. — Всё кончено. За его спиной Люциус, не опуская бдительного взгляда с корчащегося от боли Адриана, достал телефон и набрал номер, отдавая тихие, чёткие распоряжения. Гарри пытался что-то сказать. «Нет». «Уйдите». «Спасибо». Но из его перехваченного горла вырывались только хрипы и судорожные вздохи. Он потянулся к Косте, который, всхлипывая, подползал к нему. Гарри обхватил его, прижал к себе, чувствуя, как мелкая дрожь бьёт по телу сына. Том наблюдал за этой сценой секунду, две. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз что-то сдвинулось. Он видел не просто омегу. Он видел родителя, готового умереть, лишь бы защитить своё дитя. И это знание что-то окончательно утвердило в нём. Он поднялся во весь рост. Его силуэт на фоне серого неба казался огромным, незыблемым, как скала. Он посмотрел на Гарри, затем на ребёнка в его объятиях. — Сейчас вы оба едете со мной, — сказал Том. Его тон не оставлял места для дискуссий, но в нём не было ни капли той грубой агрессии, к которой привык Гарри. Это был голос силы, берущей на себя ответственность. Голос командира, выводящего своих людей из-под огня. — Это не обсуждается. Гарри поднял на него глаза, полные слёз, боли и немого вопроса. Куда? Зачем? Что будет? Том, как будто прочитав эти вопросы, слегка, почти невидимо смягчил интонацию. — Вы ранены. Ребёнок напуган. Вам нужна безопасность и медицинская помощь. Всё остальное — потом. Он сделал шаг в сторону, указывая взглядом на тёмный, дорогой внедорожник, который бесшумно подкатил к обочине парка, управляемый водителем. Люциус, закончив звонок, подошёл к Адриану, который, прижимая окровавленное лицо, пытался что-то бормотать, и без лишних слов, с чисто профессиональным движением, надел на него наручники. Всё было кончено. Цикл разомкнут. Гарри не было сил сопротивляться. Не было даже мысли о сопротивлении. Инстинкт самосохранения, заглушённый годами, наконец закричал в нём: «ДА!». Он, обнимая Костю, который теперь притих и лишь смотрел большими карими глазами на незнакомого альфу, позволил Тому помочь ему подняться. Рука Тома под локоть была твёрдой, но не сжимающей. Ведущей, а не тащащей. Он усадил их на заднее сиденье автомобиля, где пахло кожей и чистотой. Мир за тонированными стеклами — грязный парк, корчащийся Адриан, суровый Люциус — поплыл мимо, как страшный сон. Гарри прижался лбом к холодному стеклу, чувствуя, как по его лицу текут тихие, беззвучные слёзы. Он не знал, куда их везут. Не знал, что ждёт впереди. Но он знал одно: та рука, что сжимала его горло, больше не сможет этого сделать. И в этой мысли, пугающей и новой, было что-то такое хрупкое, такое невероятное, что он назвал это надеждой.