Сказка о Дьяволе

Как и пообещал Черничный Чародей, время внутри возрождённого города волшебников шло совсем не так, как она привыкла. Его стрела всё ещё смотрела в сторону увеличения энтропии — так пояснили Клубничной новые друзья, не расшифровав однако, что это значило, но его скоростью чертежи Архива управляли играючи. Поразительная магическая архитектура ловко избегала парадоксов, притом изобилуя карманами, в которых оно шло иначе. Скоро для Клубничной стало вполне привычным то, что печеньки, которые казалось бы виделись с ней только что, приветствовали её так, будто прошёл день или больше. Смены дня и ночи здесь попросту не существовало. Механическое светило летало над городом по краю купола, так что тени постоянно меняли положение. Иногда, ради разнообразия, появлялись столь же искусственные облака, но никогда не проливались дождём. Потому каждый сам выбирал, когда ему спать, когда есть, когда работать, а когда веселиться, и лишь расписание занятий в Академии было для всех константой. Академия, примыкавшая к Башне Архива, была сердцем всей жизни города. Все печеньки, пробудившиеся от долгого волшебного забытия, были либо преподавателями, либо студентами, либо выпускниками, либо как в случае с хозяйкой трактира, родственниками тех, кто жил и работал в её стенах. Почти без исключений все они владели магией, и тем ставили себя выше над множеством прирученных ими слуг. Слугами большей частью были кролики. Магия подарила им способность осознавать себя, и за это они платили верной неустанной работой везде, где требовалось внимание к деталям. Они подкрашивали стены и крыши домов, поливали цветы на площади, полировали слишком грубые камни брусчатки, прочищали забитые трубы фонтанов, заботясь о том, чтобы восстановленные структуры были не только функциональны, но и эстетически приближались к требуемому магами идеалу. Менее очевидными обязанностями были наделены длинноногие белые птицы, сновавшие по городу с максимально деловым и занятым видом. Студенты шептались, что они — просто надзиратели, которые следят, чтобы все следовали правилам. Некоторые предполагали, что они — просто ещё одни глаза, через которые может смотреть ректор. Самыми пугающим существами для Клубничной пожалуй были гигантские паучихи, но к счастью их зоной обитания был сам Архив. Лишь иногда они показывались вне его, вынося связки запрошенных книг, и тут же убегали обратно в комфортную темноту. Для ориентиров все носили с собой зачарованные часы с как минимум тремя циферблатами, которые реагировали на переходы между временными порогами, позволяя соотносить субъективное время с разными измерениями. Они были замаскированы под брошь, напоминающую по форме Свет Истины. Ей пришлось обзавестись такими же, чтоб понимать разницу между первым, вторым и третьим потоками. Первый показывал время таким, каким оно шло по всей хлебной земле, и казалось почти не двигался. Второй — время внутри первого барьера. А третий активировался только в карманах, вроде внутренних помещений Архива, парников и домов, в которые местные заходили только отдыхать. Поначалу в планы Клубничной совершенно не входило оставаться дольше, чем на день. Однако новые знакомые подбрасывали ей всё новые и новые поводы задержаться. Здесь было на что посмотреть — на главной площади постоянно происходило какое-то украшательство, а по словам Мятного Безе раньше здесь каждый день был полон веселья и удивительных волшебных представлений, на которые сходились поглядеть печеньки со всех краёв хлебной земли. Поэтому, сказав себе, что Волшебник и Храбрец смогут найти это место, она позволила себе на несколько дней воспользоваться радушием и гостеприимством спасённых ей древних академиков. Конечно, ей интересно было узнать больше о Молочной Тени, а местные, поначалу шокированные и молчаливые, после стали весьма охотно делиться каждый своей трагедией. Эти истории она слушала особенно внимательно, надеясь, что что-то из этой информации однажды окажется полезным, хотя само чудовище Обмана уже, как казалось, было повержено. Но большей частью это были рассказы о том, каким Молочный Свет был до того, как Тень Красной Луны коснулась его души. О его заточении ведьмами и о том, что было после, местные попросту не могли ничего знать. — Он обожал искусство, — меланхолично сказал Мятное Безе. Они втроём с Зефиркой сидели под восстановленным фонтаном, в центре которого стояла меренговая скульптура ректора. Исполнение её было немного угловатым и нарочито вытянутым, словно подчёркивая стремление взлететь как можно выше. То, как вся эта композиция держалась всего на одной нестабильной точке опоры, в купе со струйками молока, выливавшегося буквально из воздуха перед вытянутыми руками статуи, знаменовало триумф магических хитростей над законами физики. — Считал его единственной допустимой формой лжи. — Да, — подхватила Зефирка, изобразив нудный дидактический тон. — Потому что цель искусства — не передача информации, а эксперимент над эмоциями разумных существ. Исследование реакций на те или иные образы. И в конце концов истина, раскрывающаяся в акте творения, — она раздраженно выдохнула. — Мы плохо его слушали. Нам просто нравился его артистизм. Что бы он ни делал, выходило потрясающе. Когда он пел, в душе расцветали цветы, когда касался струн, менялся цвет всего мира, а когда читал вслух истории, делал это так, что мы проживали целую другую жизнь. А его пьесы… все мечтали хоть разок побывать рядом с ним на сцене. Признаю, мне чуточку жаль, что теперь он просто кукла, раздающая книги. Клубничная разглядывала скульптуру с удивлением и лёгким недоумением. По всему городу было немало статуй и портретов, изображавших того, кто его разрушил, но пробудившиеся от тысячелетнего забытия волшебники скрупулёзно восстанавливали их, восстанавливая каждое изображение на отведённое ему место. Словно это был ещё один ритуал, который каким-то образом мог вернуть им ещё одну часть утраченного прошлого. — Тогда никто не догадывался, что это было прелюдией к трагедии. Ему нравилось, когда зрители смеялись. Ему нравилось, когда зрители плакали. Казалось, на сцене он чувствовал себя более всемогущим, чем в Архиве. Но потом все расходились и шоу заканчивалось. Кролики подметали сцену, птицы уносили инструменты и сбрасывали костюмы. Но однажды он решил, что не хочет, чтобы шоу когда-либо заканчивалось. Он сменил ректорскую мантию на шутовской наряд, и нам всем это понравилось. Он никогда не выходил из образа, подкалывал коллег, веселил студентов… А потом ему стало мало смеха и оваций. Ему захотелось криков и слёз. — Но до того как всё случилось… его представления были душой этого места, — Зефирка повернулась к небольшой сцене, на которой одиноко сидела профессорка Карельский Пирог, печально наигрывая на маленькой кантеле. Оказалось, что из ее оркестра никто не спасся, и теперь она собиралась с мыслями чтобы организовать новый. — Хотя, что бы он ни сделал теперь, кажется это будет вызывать только отвращение. — Что тогда произошло? Как вам удалось… выжить? — Черничный Чародей первый заметил изменения. Из-за своего сына, Черничного Сапфира. Мы с ним немного дружили. Парень просто обожал ректора. Ходил к нему на частные семинары и возвращался оттуда таким… просветлённым. Я однажды сходила с ним туда, но ничего не поняла, — призналась Зефирка с лёгкой обидой. — А ведь я — гордость класса по трансфигурации. — Моя сестра тоже туда ходила, — мрачно пробормотал Безе. — Но она просто была влюблённой дурочкой. Ах, если бы я мог выбить из неё эту дурь… Он же древний старик, как он мог! Вместо того, чтобы образумить её, он дал ей надежду, что однажды они будут вместе, представляешь? Сделал её любимой ученицей, гулял с ней по тёмному измерению, проникал в ее покои и читал ей запрещённые книги из мира людей… Омерзительно! — Бр-р, — Клубничная поёжилась. — Значит он и тогда был таким назойливым. А что он сделал с ней потом? — А потом была эта чёртова река… — Йогуртовая Река Перерождения, — поправила Зефирка. — Одна из самых древних структур Логополиса… но часть чертежа с ее схемой сгинула вместе с профессором Сливочным Бисквитом, — сказала она с явным сожалением. — Когда-то она была легендарной. Достойное испытание для каждого искателя Истины. Если в твоём сердце есть крупица неискренности, ты утонешь. Если ты безукоризненно честен с миром и с собой, ты пройдёшь по ней не намочив ног, и выйдешь на другой берег благословлённым. — Какое суровое испытание… — Можешь представить, как часто в ней тонули. Точнее… на самом деле её никто ни разу не перешёл. Кроме Монсеньора ректора, конечно, но то было в начале его пути, когда он был только что из печи и ему не приходило в голову нарушать правила. А так… Хотя бы просто вылезти из неё жалко барахтаясь уже считалось достижением. Выжившие говорили, что многое о себе поняли, и благодарили за возможность пройти испытание. А многие погибали с концами. И ему стало скучно. Он собрал своих частных студентов и отправил на испытание рекой, но не предупредил их, что теперь она работает наоборот. Ты можешь спастись, только пустив в своё сердце Обман. — И никто не всплыл оттуда прежним, — продолжил Безе. — Моя бедная сестрёнка превратилась в безумную арлекину! В её голове осталось только поклонение ему и его диким идеям! — И сын заместителя ректора тоже сошёл с ума и начал разговаривать сам с собой, словно у него была какая-то невидимая публика. Масала пыталась отпаивать их лучшими зельями, но все бестолку. Они становились с каждым днём все безумнее и заражали этим других. Тогда Черничный Чародей запер сына в стазис-кармане и созвал профессоров на совет. Но они не понимали масштаб угрозы. Думали, что Монсеньор просто чудит и скоро наиграется и расколдует их. Они посылали к нему на разговор особо дружных с ним коллег и… угадаешь, что случилось? — Они не вернулись, — предположила Клубничная, и оба собеседника кивнули. — Но к счастью тем, кто остался, хватило смекалки придумать план на случай полного краха всех прочих усилий. Тогда они начали копировать и дополнять чертеж. Сделать это не привлекая его внимания было почти невозможно. Кто-то постоянно должен был его отвлекать… точнее развлекать. И скоро стало ясно, что никто не может долго сохранять рассудок в его присутствии. Сейчас всё иначе, но тогда… рядом с ним в твоей голове словно начиналась пыльная буря. Всё смешивалось, путалось, рассыпалось, теряло смысл… многие печеньки просто теряли себя. Буквально. От них оставались пустые оболочки, с которыми он делал всё что хотел. — Однажды это поручили мне, — добавил Безе. — Это было очень… болезненно, но притом наименее рискованно. У него уже была моя сестра, и он просто наслаждался тем, как я пытаюсь убедить ее, что быть с ним для нее это тупик. Она мечтала объехать всю хлебную землю, основать свою магическую школу… но вместо этого она всю оставшуюся вечность будет куклой на его представлении! Интересно… где она теперь? Наверное, бродит где-то в лесу, потеряв остатки личности… — Мне так жаль, что это случилось с вами, — сказала Клубничная, которая во время их рассказа не могла перестать думать о том, что должно быть пережил Чистая Ваниль во время финальной схватки с чудовищем. Когда Молочная Тень только вторгся в Сербряное Королевство, ему было тяжелее всех справиться с этой разрушельной бурей, поднимавшей всё самое тёмное в душе. — Профессорка Масала между тем успела создать зелье, защищающее разум. С ним стало возможно хоть как-то продолжать жить и планировать спасение. Профессорка Шелковица тогда создала для нас всех очки подобные его моноклю. И одежду, защищавшую от его вездесущих глаз. Профессорка Яичный Пудинг заколдовала всех, чей разум был слишком уязвим, чтобы мы могли их спрятать. Иначе он бы превратил и их в своих игрушечных солдат. — Да. Я помню, когда мы пришли, заколдованные появлялись отовсюду. — И все это время Черничный Чародей, Шелковица, Карельский Пирог, Сливочный Бисквит, Чайная Роза, Зефирный Мудрец, и моя мать Клубничная Меренга… копировали чертеж, — Зефирка стиснула полы мантии в кулаки и заметно задрожала. — Они почти закончили, когда он заметил её сохранявшей рисунок струн, поддерживающих Башню на самой вершине. Поэтому… ту часть мы вряд ли когда-то восстановим. — Он убил её? — Он может и кажется безумным, но он все прекрасно понял. Нет, он ее не убил. Но то, во что она превратилась… убивать пришлось мне, — более не сдерживаясь, Зефирка зарыдала, уткнувшись в грудь Безе. Клубничная смущённо отвела глаза, не чувствуя себя в праве разделять эти эмоции. На площадь вышло несколько преподавателей и старшекурсников и начали собирать очередную инсталляцию. Этот процесс больше походил на танец, во время которого волшебники перекидывались светящимися нитями и завязывали их в узлы. Оказывается, такая магия называлась струнной, и во времена Клубничной была практически утрачена. Только сахарные гномы сохранили и усложнили это искусство, чтобы строить великолепные дома, но когда-то с помощью таких схем можно было сотворить что угодно. Днём ранее та же группа устанавливала вокруг фонтана скульптуры. Сейчас это были причудливые волшебные зеркала. И так же, как и днём ранее после завершения процесса, на площадь призвали Молочный Свет, чтобы он лично проверил работу. Так было заведено местными правилами, которые жители города ни в какую не желали менять. — В Логополисе живут такие могущественные волшебники, но все равно не смогли совладать с ним, пока он не стал… таким, — она кивнула на ректора, выглядевшего почти так же, как в день его преображения, но заметно более неопрятно. — Я начинаю беспокоиться за Чистую Ваниль. Молочная Тень пытался свести его с ума с того самого дня, как Древо-Страж дало трещину. Он явно был не в себе, когда уходил отсюда. — Думаю, если отпоить его возвратным зельем, он быстро вернётся в норму, — попытался успокоить её Мятное Безе. — Хотя прежним после такого он вряд ли станет. Когда отнимаешь чью-то жизнь, даже самую проклятую, меняешься навсегда. — Но ведь он не убил его. — Он-то этого не знает. После такой раны не выживет ни одна печенька. Но этот подлец как-то смог. Клубничная не могла слышать разговоров, но четко видела, как поначалу послушный и спокойный Молочный Свет вдруг начал противиться, когда его попросили посмотреть в зеркало. Монтировавшие инсталляцию студенты встретили это явным воодушевлением, и принялись громче и активнее приказывать ему. До слуха девочки долетел крик боли, когда его заставили застыть перед зеркалом и смотреть не моргая. — Не стоит жалеть Дьявола, — сказал Мятное Безе, проследив за её взглядом. — Он заслужил свой ад. — Что такое Дьявол? — Пятнадцатый старший аркан Таро. Монсеньор ректор всегда отождествлял его с собой, и поэтому никогда никого не превращал в эту карту. Он говорил, что Дьявол это и есть Источник Знаний, но у того, что он предлагает, есть две стороны, и никто из наделённых разумом не выбирает правильную. Клубничная не могла отвести глаз от этой странной пытки, к которой всех, кто был на площади, стягивало словно магнитом. Все явно наслаждались тем, что печенье, принесшее им столько горя, наконец-то проявило настоящее отчаяние. Зефирка и Безе переглянулись и тоже синхронно встали и подошли ближе. Клубничная пошла за ними. Она ожидала увидеть какую-то очередную магическую вязь, но всё оказалось прозаичнее. Молочный Свет смотрел на своё отражение в самом обычном зеркале, и отчего-то именно это причиняло ему такие страдания. Он явно не притворялся. — Прекратите! — выкрикнула Клубничная прежде, чем осознала это. Волшебники удивленно развернулись к ней. — Кто вы, дерзкая юная леди? — спросила старшекурсница, явно не присутствовавшая когда она и Молочная Тень прибыли в трактир. Видимо, ее расколдовали позже. — Я — Клубничная печенька, и если бы я не привела его к вам, вы бы до сих пор были картами, а ваш город так и остался бы кучей заросших руин! — страх быстро перерос в решимость, и она приподняла наизготовку боевой леденец. — Я требую, чтобы вы немедленно прекратили эти бессмысленные издевательства! Я спасла его не для того, чтобы вы его мучили! — Клубничная… не нужно их злить… я уже почти… смирился… с тем как я выгляжу… — сдавленно сказал охрипший от криков Молочный Свет. Его губы дрожали от эмоций, которые он тщетно пытался удержать. — Ты готова драться с нами за это чудовище? — потрясенно спросила Зефирка. — После всего того, что он натворил? — Это не ради него. И я не хуже вас знаю, на что он способен, — она бросила полный презрения взгляд на того, кого защищала. — Но ради честности, добра и милосердия, которые меня и моих друзей научил защищать печенье Чистая Ваниль, я не позволю вам пытать того, кто не может себя защитить! — Пытать? Но мы просто попросили его посмотреть в зеркало, — возразила старшекурсница с лукавой улыбкой. — Самое обычное. На нем даже нет никаких чар. Кто же виноват, что ему так противно собственное отражение? — Ему плохо. И видя это вы продолжаете, потому что вам нравится эта власть. Этого достаточно, чтобы сказать, что вы не лучше, чем печенье Молочная Тень! После этих слов многие изменились в лице. Несколько студентов стыдливо отвели глаза. Зефирка и Безе переглянулись и, ничего не сказав, задумчиво кивнули. — Какая чистая искренняя душа, — тихо сказал Безе. — Может быть, она и реку бы перешла. — Стыдно признать, но он все-таки изменил нас всех, — с тяжелым вздохом сказала старшекурсница. — И эта девочка только что нам это показала. Мы перешли черту. Преподавательница, ответственная за инсталляцию коснулась фибулы на вороте, и Молочный Свет наконец смог отвести взгляд и зажмуриться. Он быстро выровнял дыхание, и его лицо приняло прежнее безразличное выражение, и только дергавшийся левый глаз напоминал о недавнем эмоциональном всплеске. — Качество отражающей поверхности девяносто семь из ста, небольшая степень поглощения в зелёном спектре, поверхностных повреждений крупнее сотой доли миллиметра не обнаружено, — отчитался он все ещё немного хрипло. — Если вы не возражаете, я готов продолжить инспекцию остальных зеркал. — Конечно. — Спасибо тебе за доброту, Клубничная Печенька, — тихо сказал Молочный Свет. — Я перед тобой в долгу. — Благодари Чистую Ваниль, а не меня. На это Молочный Свет лишь хмуро выдохнул и полетел в сторону очередного зеркала.

***

К отсутствию свободы движения привыкнуть было относительно легко. Нити, которые было прекрасно видно через волшебный монокль, носили его тело в фальшивом подобии левитации, переворачивали, управляли движениями ног, рук и головы, и крепко зажмурившись в таком состоянии можно было ненадолго предаться рефлексии. А порой даже задремать. Внутри Архива они перемещали его по наиболее эффективным траекториям со скоростью, близкой к скорости света, минуя стены через тёмное измерение, и он постепенно даже запомнил, как именно это работает, и мог мысленно воспроизвести. Однако куда сложнее приходилось, когда уже не нити, а более сложные внутренние невидимые механизмы, вшитые в его тесто, управляли самими его мыслями. Они не позволяли отвлекаться на такие пустяки как голод, усталость и боль, продолжавшие звенеть где-то на краю восприятия. Не позволяли поставить на паузу текущее задание кроме тех случаев, когда требовался когнитивный анализ на месте. Не позволяли отвлечься от этого анализа ни на мгновение, пока сопоставленные факты не приводили к удовлетворительному выводу или не указывали на недостаток данных, после чего запускался новый поиск. Разум сопротивлялся такому насилию над собой и иногда давал сбой. В такие моменты Молочный Свет просто застывал на несколько минут, переживая тяжёлый бой внутри собственной головы, раскалывающейся теперь не только от боли. Это было так мучительно, что он втайне надеялся, что эти искусственные надстройки однажды просто доломают то, что осталось от его личности, и ему станет окончательно безразлично. Но произошло обратное — избегая вмешательств в мыслительные процессы, его разум просто привык делать именно то, чего от него ожидали — сосредоточенно исследовать материал, делать выводы и получать за это положительное подкрепление. Насильно навязанные паттерны поведения не уничтожили его личность, а просто стали её частью. Опустевшая память недолго оставалась таковой — в неё стремительно полились данные из прочитанных книг. Но они не смешивались в хаосе, а укладывались в миниатюрную воображаемую копию Архива в его голове. Через монокль он мог запросить траекторию до любого источника, и постепенно схема из светящихся линий осела в его сознании, разделившись на умозрительные секции, делая поиск быстрее и эффективнее. Шли месяцы, и он запомнил не только положение сотен тысяч книг, но и их приблизительное содержание — как оказалось, его памяти было свойственно сохранять всё, даже увиденное мельком на форзаце описание. Так навешанный на него ярлык Источника Знаний обретал смысл за отсутствием альтернатив. Самым однако неприятным в его новом существовании было даже не отсутствие свободы воли. Наиболее мучительным было ожидание, звеневшее чуть громче всего прочего на задворках восприятия, постоянно напоминавшее о том, что в любой момент его рутину могут прервать и вырвать в иное пространство, где кроме свитков, книг, нотных тетрадей, чертежей и картин существует какая-то жизнь в виде печенек и их многочисленной зефирной прислуги. Эта жизнь не несла с собой ничего приятного. Не давая вставить ни одного слова от себя, чтобы хоть как-то успокоить жажду общения, теребившую разум осязаемым голодом, академики вбрасывали новые и новые задания в его список дел и двигали уже существующие, студенты запрашивали проверку своих материалов, а профессора, приходившие тайком поодиночке, придумывали бессмысленные пытки, которые, к счастью, не отнимали слишком много субъективного времени и не влияли на общую эффективность работы. Балет был одной из любимых. По ощущениям он походил одновременно на колесование, четвертование и избиение самого себя, так сильно ныло после него всё тесто. На втором месте была игра на скрипке, от которой пальцы потом трескались, истекали джемом и пачкали страницы, но автоматические системы Архива отказывались исцелять столь незначительные повреждения. Третье место статистически поделили игры с острыми предметами и поедание варп-тараканов живьём, и как Молочный Свет ни старался, полюбить противный хруст хитина на зубах и омерзительно-горький вкус лимфы не получалось, как и побороть стойкую тошноту, возникавшую после подобной трапезы и длящуюся несколько суток. Он не смел просить о пощаде и сносил всё молча, но его мучители всё равно считали нужным каждый раз озвучить причины, по которым они поддавались искушению и злоупотребляли властью снова и снова. Черничный Чародей постоянно вспоминал своего сына, спятившего после испытания некой Йогуртовой рекой. По его словам, в этой реке сгинули многие наивные студенты, желавшие впечатлить ректора своим самоконтролем. Как оказалось, тогда он изменил свойства реки, никому не сказав, и вместо просветления она вносила лишь хаос в неокрепшие умы. Яичный Пудинг перечисляла много имён, особенно эмоционально спотыкаясь о некоего Воздушного Бисквита, которого Молочная Тень шутки ради разорвал на части, каждая из которых обрела собственную волю. Маэстро Подсолнечник рассказывал страшные истории о полчищах тварей из тёмного измерения, осквернивших и исказивших большую часть прислуги, которая тут же восстала на печенек, посмевших в происходящем кругом безумии сохранить рассудок. Даже обычно весёлая и спокойная Масала оставшись с ним наедине сбрасывала маску доброжелательности и перечисляла психотропные зелья одно другого ужаснее, которые он подмешал студентам на том самом роковом выпускном пиру, когда случилось «великое падение Башни». Отдельно она злилась на него за парник с редчайшими растениями, которые разом из безобидных превратились в хищные, и их пришлось уничтожить в целях самообороны. А ещё походя упоминала кого-то по имени Пряная Камелия. В день, когда Тень Красной Луны осквернила Архив и его Хранителя каждый потерял кого-то. Многие — безвозвратно. И хотя Молочный Свет не помнил ничего из тех событий, со временем он просто принял свою вину как неоспоримую константу, а наказания как справедливые. Это не умаляло физических страданий, но помогало переносить их со спокойным достоинством, что, похоже, сильно раздражало его мучителей, надеявшихся увидеть слёзы, бессильную злобу и отчаяние. Поэтому когда Масала опять призвала его в нулевой лекторий, он приготовился принять очередную измысленную ей экзекуцию, но вместо этого получил нестандартное задание. Оказывается, ему полагалось по статусу не только перебирать книги, но и читать лекции и проверять научные работы, чтобы одобрять допуск юных академиков на новые ступени познания, и теперь, спустя неделю по второму времени с момента освобождения из плена карт и шахматных фигур, они готовы были прослушать вводный инструктаж. Он сперва обрадовался такой возможности наконец-то утолить жажду общения с другими печеньками, но оказалось, что он не мог выходить за рамки заранее продуманного и одобренного внутренним цензором текста. Так что вместо разговора получился монотонный монолог об общих правилах пользования материалами Архива при создании научной работы, единственной реакцией на который были недовольные перешёптывания и скучающие лица. — Истинное знание невозможно, если у вас нет надежных источников. Но какие источники можно считать надежными? Никогда нельзя быть уверенным в том, что автор книги был полностью честен. Всегда стоит перепроверять его утверждения через другие источники или же эмпирическим путём. Архив огромен, но я не знаю ни одной книги, где ни в одной фразе мне не встретилось бы некое лукавство. Преуменьшение, преувеличение, манипуляции фактами и их последовательностями, а порой и просто откровенная ложь. Но я говорю вам об этом не для того, чтобы разрушить ваше доверие к миру. Я говорю об этом, чтобы вы поняли, насколько важно быть честным и непредвзятым, особенно когда дело касается сохранения и приумножения Знаний. Одна незначительная ложь может как ком сахарной ваты повлечь за собой тысячи заблуждений, которые выльются однажды в неверные гипотезы, бессмысленные эксперименты, а возможно даже приведут к чьей-то трагической гибели. Один непроверенный источник может привести к ошибке, которую придётся исправлять начиная всю работу с самого нуля, как и неверно зафиксированные наблюдения. Именно поэтому требования к оформлению работы такие строгие. И именно поэтому за ошибки в оформлении следуют столь неприятные наказания. По просьбе декана факультета трансфигурации я создал систему, облегчающую для вас поиск источников для изучения новых видов магии. Но работу по сравнительному анализу привычной вам лунной, струнной и сливочной магии с тем, что используют волшебники нового поколения, вам предстоит выполнить самим. И это будет вашим экзаменом спустя год по второму времени для перехода на новый уровень. Во избежание преференций от деканов ваших факультетов я буду проверять их лично. Я рассчитываю на то, что ваши исследования станут достойным пополнением Архива. Это всё, что я хотел сказать сегодня. Если у кого-то есть вопросы — лучше задать их сейчас, прежде чем я приступлю к новой задаче и снова стану недоступен. — А станцуйте ещё разок балет! — выкрикнул печенье Мятное Безе. Молочный Свет не знал, чем провинился перед этим юношей, но это явно было что-то очень личное. — Согласно новым настройкам чертежа подобные запросы от студентов вашего уровня допуска не имеют силы в стенах Архива. Попробуйте снова, когда я появлюсь на главной площади. — Да вы же никогда отсюда не выходите. — По закону больших чисел однажды я всё-таки получу такую возможность. Так что следите внимательно. Или заработайте ранг профессора прилежным ученьем, тогда сможете призывать меня в любое время для любых запросов. Это гораздо проще, — он позволил себе горько усмехнуться, и это вероятно было первой эмоцией, проявившейся на его лице за несколько месяцев субъективного времени. — Для начала завершите годовую диссертацию. Есть ли ещё вопросы? — он заметил робко тянущуюся вверх руку девочки в выбивавшейся из окружения розовой толстовке. — О, Клубничная печенька! Я думал, ты давно ушла. — Я хотела попросить о допуске вольного слушателя. — Конечно, я с радостью предоставлю его тебе, как только ты изучишь и подпишешь… — его ладони сами сплели магическую вязь, которая тут же превратилась в длинный свиток со множеством правил, — …эту форму. — Он отпустил его, и свиток плавно полетел в сторону Клубничной. Взяв его в руки, она явно была обескуражена объёмом содержимого. — Но я должен предупредить, что этот уровень допуска предполагает сопутствующую ответственность. Помимо общих правил Академии, которые уже распространяются на тебя как на гостью. — Воу… — она попыталась провернуть свиток ниже, чтобы поставить подпись, но повинуясь наложенному на документ заклинанию он тут же отматывался обратно. — Я осознаю, что большинству из вас слишком скучно изучать то, что они подписывают, так что все документы в Академии заколдованы особым образом. Их невозможно подписать, пока не прочитаешь, — пояснил Молочный Свет. — О, ведьмы, его новая версия такая занудная! — проворчала сидевшая рядом с ней Клубничная Зефирка. — Интересно, это деканат придумал, или эта бюрократическая муть — его нововведение? — проворчал Мятное Безе. — Я забочусь о вашей безопасности. Вашей в том числе, печенье Мятное Безе. Осознанность и честность — важные составляющие безопасности в крупном сообществе, и к сожалению иногда к ним приходится принуждать. Но… нет. Это не моя идея. Я предпочитаю строить отношения на доверии, а не на правилах и наказаниях, но мое мнение здесь никому не интересно. Моей задачей было донести до вас информацию, а то, как вы ей воспользуетесь — ваша ответственность. Если больше ни у кого нет комментариев или запросов по теме, можете идти, — его рука указала на портал, появившийся после этих слов за спинами слушателей. Лекторий тут же зашумел от звуков шагов и трущихся друг о друга одежд. Игнорируя ворчание новых друзей, не желавших уходить без неё, Клубничная принялась читать свиток, оставаясь на месте. Его текст на самом деле был не настолько объёмен, чтобы занять много времени, и всего спустя пять минут она добралась до места, где можно было поставить подпись. Эти пять минут Молочный Свет висел в ожидании, мысленно благодаря её за нерасторопность, но эта передышка скоро закончилась, и подписанный свиток лёг в его ладонь. — Здесь написано, что мне полагается… — она не успела закончить фразу, как свиток превратился в схему из золотых нитей, которая закружилась вокруг неё и после короткой вспышки преобразовала розовую толстовку в студенческую мантию. Теперь она совсем не отличалась от остальных. — Ой, — тихо удивилась она, разглядывая новый бело-синий наряд. — Тебе идёт! — радостно отметили её новые друзья. — А… а… можно какой-нибудь платок или капюшон? Я не привыкла ходить с открытой головой. — В нашей униформе нет таких фасонов, но… сейчас соображу, — Молочный Свет мысленно пролистал в голове историю моды последних ста лет и нашёл нечто подходящее. Спустя минуту на голову и плечи Клубничной легла белая пелерина с капюшоном, неплохо сочетавшаяся со всем остальным. — Такое носили палачи пастиланского ордена, но его давно не существует, так что думаю, никто не станет возражать. — Палачи? — стеснительно протянула девочка и покосилась на сопровождавший её всюду леденец. — Мне нравится. — Я рад, — сказал он совершенно искренне и улыбнулся в ответ на её улыбку. — Дети, вы отвлекаете нашу самую занятую печеньку от работы! — недовольно отметила профессорка Карельский Пирог, вошедшая через портал. — А он… хоть иногда отдыхает? — спросила Клубничная, продолжая его разглядывать, и он смущённо отвёл взгляд. Нагружая его работой, никто не заботился о том, чтобы у него осталось время не то что на отдых, а даже на то, чтобы поддерживать приемлемый внешний вид. — Похоже, он очень устал. — Почему ты так думаешь, юная Клубничная? — У него под глазами тени, он странно двигается, его одежда грязная, а волосы… — В самом деле, милое дитя, как некрасиво с нашей стороны! Мы были слишком увлечены восполнением пробелов в наших знаниях, — Карельский Пирог хитро улыбнулась, и в ее глазах сверкнула жестокость. — Монсеньор, следующие сутки по второму времени у вас выходной. Можете делать всё что захотите, и никто не посмеет дергать вас за ниточки. Профессорка коснулась талисмана на воротнике, и Молочный Свет почувствовал, как ослабевает натяжение вшитых в его астральное тело струн. Больше никакая сила не приводила в движение его тело, и лишившись поддержки оно рухнуло на пол лицом вниз. Руки и ноги теперь ощущались невероятно тяжёлыми, по спине прокатился неприятный холодок. Свобода, на которую он уже перестал надеяться, вместо радости принесла лишь тревогу. Прошло слишком много времени с тех пор, как он имел роскошь двигаться сам, и тесто позабыло каково это — слушаться голову, а не команды магических нитей. Да и в голове слишком долго не было ни одной мысли, не направленной на выполнение текущих задач, и неожиданная пустота оказалась оглушительной. — Благодарю, профессорка Карельский Пирог, — сказал он как можно спокойнее и улыбнулся уголками губ. Ему совершенно не хотелось выдавать беспомощность и замешательство тем, кто так хотел их увидеть. Достаточно было того, что он лежал в нелепой позе и не мог её поменять. — Я постараюсь использовать это время с пользой. — Ты в порядке? — с тревогой спросила Клубничная, наклонившись к его лицу. — Думаю да. Я просто немного полежу здесь и… вернусь к работе. — Твои волосы совсем запутались. Ты хоть раз их расчесывал за… сколько прошло времени с тех пор как мы сюда пришли? — Моего субъективного — семь полных месяцев, девять дней и три часа. И мне было некогда причесаться. В них кажется завелись варп-тараканы, так что если на них снова появятся глаза — не пугайся, это они. — Не волнуйтесь, милое дитя, — сказал профессорка, настойчиво подталкивая Клубничную к порталу. — Если с его тестом случится какая-то поломка, Архив легко ее починит. А тараканы… они действительно любят гнездиться в его волосах, так всегда было. — Из-за особого состава теста они думают, что он их королева! — едко заметил Мятное Безе. — Гадость какая. — Да хватит тебе, Клубничная, — Зефирка потянула её за руку. — Пошли на площадь! Карельский Пирог сейчас будет вести концерт кафедры рунопевцев! — Ух ты! Ладно. Я чуть позже забегу и помогу тебе причесаться! — Спасибо. Я буду очень рад компании, — сказал Молочный Свет как можно спокойнее, стараясь игнорировать подступающую тревогу. Карельский Пирог, Клубничная и Зефирка скрылись в портале, но Мятное Безе чуть замешкался. — Прошу меня простить, Монсеньор, но я просто не могу удержаться, — он сделал атакующий пасс руками, и мощный импульс толкнул Молочный Свет в бок. Неспособный никак повлиять на полёт, он сделал сальто в воздухе и больно упал вверх ногами в ещё более неудобную позу. Студент удовлетворенно расхохотался. — Это тебе за мою сестру, больной извращенец, — злобно шепнул он и удалился вслед за остальными. — Сестру? Но я ее даже не знаю… Его слова утонули во внезапно охватившей лекторий непроницаемой магической тишине. Через монокль Молочный Свет разглядел контур заклинания, которое кто-то из студентов оставил позади себя, видимо не желая, чтобы он смог позвать на помощь. Конечно, Архив тут же подсказал ему несколько контрзаклятий, но он не пожелал применить ни одно из них, напомнив себе, что все его страдания здесь были заслуженными. Он опустил веки и позволил паре слезинок скатиться по щекам. Одна застряла на краю монокля и теперь неприятно щекотала нос. Он попытался пошевелить пальцами и ладонью, чтобы передвинуть руку в более удобное положение, но вместо этого случайно вывернул локоть ещё неестественнее. — Все ещё лучше, чем балет… — он коротко усмехнулся, но тут же скривился, вспомнив, как неприятно звучал его собственный смех. Он ещё раз просканировал помещение через монокль — здесь точно не было никого, кто мог бы его услышать. И так как время здесь шло иначе, чем в остальной Академии, ему предстояло провести в таком состоянии намного дольше, чем один день, и этот «выходной» на деле был просто ещё одной пыткой. Эмоции, теперь ничем не сдерживаемые и не вытесняемые, прорвались на передний план восприятия, и тишина лектория наполнилась громким стоном и рыданиями. Он ненавидел себя за всё то, чего не помнил, но из-за чего пришёл в эту точку, но даже это не помогало. Спустя часы боль от затёкших беспомощных конечностей и согнутой шеи стала такой сильной, что он был готов умолять о пощаде, но внезапно его восприятие что-то отвлекло. — Сахарочек! Сахарочек! — звал детский голос откуда-то сверху, и за ним следовало эхо шагов. Это было совершенно невозможно — построенный исключительно для летающих либо ползающих по стенам печенек, Архив не имел никаких пеших переходов между стеллажами. — Ну конечно. Только галлюцинаций теперь не хватало, — прошептал Молочный Свет, хотя на самом деле был рад возможности думать о чём-то другом, кроме боли и вины. Светловолосый ребёнок в коричневой робе из хлебных корок с маленьким пастушьим посохом выбежал откуда-то из-за спины и долгое время не замечал Молочный Свет, продолжая кого-то звать. — Чем могу быть полезен? — Ой, здравствуйте! А вы… не видели здесь овечку? — мальчик наклонился к нему, заглядывая в лицо, и Молочный Свет заметил на его лбу отметину в виде четырёхконечной звезды. Похоже его надломленный разум снова решил воспроизвести Чистую Ваниль в одной из ипостасей, но сейчас он был рад даже такому собеседнику. — Юная печенька, вы находитесь в самой большой библиотеке на хлебной земле. Все, что когда-то было написано или нарисовано другими печеньками, имеет здесь свою защищённую копию. Я мог бы предоставить вам книги о физиологии и разновидностях обитающих в нашем мире овец, составить подборку пасторальных картин и литературных произведений с участием овец, мог бы даже нарисовать вас в виде овцы или в отношениях с овцой, но, к сожалению, живой овцы здесь нет и быть не может. Как и вас. — Как жаль, что вы ее не видели. Она совсем одна и, наверное, ужасно напугана… это место такое огромное и темное. — Ваши слова не соответствуют истине. Архив поддерживает адекватный уровень освещения для индивидуального изучения материалов. Однако я допускаю, что ваше субъективное восприятие следует иным критериям. — Простите, дяденька, я… ничего не понял. Вы знаете столько странных слов… кто вы? И… почему вы синий? — Думаю, будет правдиво заявить, что я — волшебник. А мой цвет… побочный эффект одного из ингредиентов. — Разнообразие мира печенек так удивительно! Кстати, я тоже хочу стать волшебником! Надеюсь, меня возьмут в Черничную Академию, и я узнаю, как сделать всех печенек счастливыми! — Давай я сэкономлю тебе время. Ведь я знаю ответ. — Правда? — Да. Никак. Если бы ты знал, что такое счастье, ты бы осознал, насколько это бессмысленно. Ведь это не какое-то волшебное чувство, это лишь мимолетное состояние, которое невозможно испытывать постоянно. Я предложил бы тебе зелье бесконечной радости, которое можно выпить лишь один раз, и потерять себя навсегда от переполняющего тебя счастья. Однако, если все печеньки разом выпьют его, всякая цивилизация на хлебной земле будет уничтожена, а затем и всякая разумная жизнь. Слышал о печеньке Вечный Сахар? Она уже однажды провела такой эксперимент, так что я знаю наверняка, это не работает. — Я… Простите, я опять ничего не понял, дядя волшебник. Причём здесь зелье? Счастье, это же… совсем про другое. Про улыбки друзей и близких, про тёплые солнечные дни и луга с сочной травой… и про бабушкины песенки! Хотите вам спою? — Не знаю, как тебя такого неудалого возьмут в Академию. У тебя отвратительный слух, так что магические песнопения сразу вычеркиваем, зрение плохое, руки трясутся, рисовать сложные сигилы ты не сможешь, базовых знаний нет, привычки читать книги явно тоже… — Я все равно буду надеяться! И стараться! И… почему вы так странно лежите на полу? — Потому что я марионетка. Я не могу двигаться без кукловода. — Что такое марионетка? И… кукловод? — Как моя галлюцинация может быть такой невеждой? — А что такое галлюцинация? — Ты знаешь, что такое кукла? Игрушка? Театр? Мистерия? Постановка? — он перебирал простейшие термины из мира искусства, но на все ребёнок лишь смущённо качал головой. — Ох, это будет сложно… ладно. Ты знаешь, что такое веревочка? — Да. Я привязываю на веревочку Сахарочек, чтобы она не убегала, но она ее сгрызла. — Глупая овечка… так вот. Как же я отвык думать без чёткого запроса… хм. Представь, что за то, что ты потерял овечку, тебя привязали на веревочку и подвесили, допустим, за шею. Но не так, чтобы ты задохнулся. А так, чтобы тебе было неудобно, и ты ни на секунду не забывал о том, как ты всех подвёл. — Ой… я не хочу это представлять. — А придётся. Ведь тебя привязали ещё и за запястья. Это если что то место, где кончается ладонь и начинается остальная рука. И за локти тоже привязали. И плечи. И колени. И ступни. И ты беспомощно болтаешься связанный над землёй. — Не продолжай! Это ужасно! — А потом за эти веревочки начинают дёргать. И твои руки, и твои ноги, все твое тесто двигается само без твоего участия. Даже твои мысли и воспоминания больше тебе не принадлежат! Потому что ты больше не свободная печенька. Ты — послушная марионетка! Навсегда! — Нет! Это… это так страшно! — на глазах мальчика выступили слёзы. — Никто никогда не должен такого делать! — Это то, что со мной случилось, юный пастушок. Меня подёргали, а потом бросили. А без них я беспомощен. Когда долго не подвергаешь тесто естественным нагрузкам, оно усыхает и теряет подвижность. Становится жёстким, как будто неживым, — он снова сжал кулак посильнее, чтобы хотя бы попытаться почувствовать шевеление в остальной руке, но ни локоть ни плечо не среагировали. Он вновь ощутил ноющую боль от неудобной позы и застонал. — Прошло больше чем полгода с тех пор как я сам делал хоть что-то. Моё тесто превратилось в один большой молочный сухарь! — Но я не вижу никаких… верёвочек, — растерянно сказала галлюцинация. — Они волшебные. Их вижу только я. Но дергать могут все. — Даже я? Может я смогу подвинуть тебя поудобнее? — Это вряд ли. Тебя ведь на самом деле здесь нет, а я разговариваю сам с собой, потому что меня снова мучает мигрень. Пастушок наклонился к его руке и ощупал запястье как раз там, где магическая нить входила в тело. — Это… где-то здесь? — Да, верно, но… — Молочный Свет не успел возразить, как его ладонь вдруг приподнялась над полом. — Ничего себе! Твоя рука и правда пошевелилась! — мальчик быстро нащупал ещё одну нить у локтя и теперь уже с воодушевлением и интересом наблюдал за тем, как безвольная конечность двигалась повинуясь его воле. — Ты точно не сам это сделал? — Нет! Как это вообще возможно? Ты что, нашёл лазейку в чертеже? — Молочный Свет закрыл правый глаз, впервые позволив себе внимательно рассмотреть сплетение чертежей и нитей, составляющих его тюрьму. Всё было чётко настроено на граждан Логополиса, уровни доступа к различным командам соответствовали уровням в иерархии. Но был один, на котором не стояло никаких ограничений. — Ну конечно. Я же Монсеньор ректор! Как я раньше не догадался? — Что такое ректор? И мон-синь-ой… я не запомнил. — В моём случае — тот, без кого вся эта конструкция просто не будет работать. Они позаботились о том, чтобы внести изменения в чертёж стало почти невозможно. Они сделали так, что я не могу управлять даже собственным телом без специальной директивы. Но в то же время… я всё ещё могу делать запросы самому себе и они будут иметь высший приоритет! Ну-ка… — он мысленно вербализировал приказ подняться, и тут же все нити, привязанные к его телу, натянулись и дёрнули его вверх. За коротким болевым импульсом последовало долгожданное облегчение. — А теперь голову чуть ниже, левую руку расслабить, правую за запястье поднять, локоть в сторону… ай, не так, нет… ох, понадобится время, чтобы привыкнуть, — он повернулся к кафедре, где скучая дремал посох, и призвал его в раскрытую ладонь. — И ты можешь двигаться только так? Неприятно, наверное. — Я кукла, которая не может двигаться самостоятельно, но может управлять сама собой, — Молочный Свет коротко хмыкнул, разминая ноющие плечи дёргая их то в одну, то в другую сторону, из-за чего его тело забавно покачивалось в воздухе. — Жаль, ты не осознаёшь, насколько это странно. Ощущения ужасные, но всё ещё намного лучше, чем балет! — Я не знаю, что такое балет, но, кажется, мне уже не нравится. — Зря. На самом деле это очень красиво для того, кто смотрит. Но очень больно для того, кто танцует. Ты мне очень помог, пастушок. Жаль, я не знаю, где твоя овца. Но я могу сделать для тебя игрушечную. — Он приказал ладоням сблизиться и, призвав магическую нить, одними пальцами соткал из неё нужную комбинацию. — Сейчас… форма, размер, материал… вуаля, — в его руках возникла пушистая сливочная овечка с глазами-пуговицами. — Как здорово! — ребёнок потянул к ней руки. — Она почти как настоящая. У меня никогда не было такой красивой игрушки! — он попытался взять её, но ладони прошли сквозь ткань. Весь образ юного пастушка начал таять, делаясь прозрачным. — Что такое? — Извини. Я забыл, что тебя не существует в материальном мире. Но что-то мне подсказывает, что мы ещё увидимся, Чистая Ваниль. — Откуда ты знаешь моё имя? — Я — Источник Знаний. Мне положено знать всё. Он опустил веки и тяжело вздохнул. Боль исчезла, но на её место пришла столь же сильная печаль, от которой уже не было исцеления. Он открыл глаза и задумчиво посмотрел на игрушечную овцу. В голове тут же выстроилось множество идей того, что ещё он мог создать здесь и сейчас, чтобы сделать своё существование в Архиве чуть более осмысленным. Но тут же навстречу зарождающимся идеям поднялась волна парализующей иррациональной тревоги. Ведь Профессорка Карельский Пирог легко могла обмануть его, и в любой момент у него могли отобрать эту внезапную свободу. Память тут же услужливо подбросила ему несколько литературных отсылок о подобных пытках. О несчастных, чья надежда на избавление была срежиссирована палачами и растоптана на пике в тот миг, когда они почти достигли выхода из темницы. Молочный Свет не мог даже думать о том, чтобы спланировать побег, даже если в его нынешнем положении это было возможно. Мысли просто соскальзывали с подобных сценариев, провоцируя характерную нефизическую тошноту, какая появлялась в нем в моменты тщетного сопротивления навязанным ментальным структурам. Очевидно, это был один из многих запретов, добавленных в него ради безопасности Логополиса. Да и мотивации слишком активно сопротивляться у него не было. Он во всех деталях помнил всё, что было после его пробуждения в руинах, но всё, что было до этого, просто не существовало. Эта тюрьма со множеством книг была единственной жизнью, единственным опытом, который он смог эмпирически испытать. Всё прочее лежало исключительно в умозрительной плоскости и вызывало ещё большее недоверие. Каким бы мучительным ни было его существование, велика была вероятность того, что вне стен Логополиса будет ещё хуже, ведь его, как чудовище, ненавидели абсолютно все. Рассудив, что учитывая временной переход у него всё-таки было несколько часов на отдых прежде, чем кто-то вспомнит о его существовании, Молочный Свет решил воспользоваться этой роскошью, чтобы впервые за семь месяцев поспать. Неуклюже подтягивая себя за нити, он постарался улечься поудобнее на сцене возле кафедры, положив под голову овечку. Ему снились книги. Десятки тысяч шуршащих в его руках страниц с буквами печатными и рукописными. От их обилия кружилась голова. Очевидно его разум, переполненный непереработанной информацией, принялся наконец-то сортировать всё то, что находилось в режиме ожидания. Его снова затошнило, видимо оттого, что он всё ещё неосознанно сопротивлялся тому, как хранящиеся в Архиве знания наполняют его голову. — Нет… нет… я не хочу быть Источником Знаний! Мне не нравится, мне совсем не нравится! — закричал он, когда даже во сне навалившаяся на него ответственность за все знания мира не оставила его в покое. Он не заметил, как мелькавшие перед мысленным взором страницы сменились коридором зеркал, из которого некуда было деться. Молочный Свет зажмурился, отказываясь бросить даже беглый взгляд на отражение. — Похоже, сон был очень плохой идеей, — простонал он, больно щипая себя за щеку, но это не помогало. Открыв глаза, он всё ещё был там, и вынужден был смотреть на своё лицо, повторённое бесконечное число раз. И чем больше он смотрел, тем больше улавливал, как в его облике появлялось всё больше тёмных пятен. Он взглянул на левый рукав и убедился, что тот почернел, как и часть его брюк, и в следующий миг им овладело странное веселье. Он долго смеялся, зависнув среди зеркал, и этот смех то и дело переходил в слёзы. Этот звук был отвратителен ему самому, но остановиться не удавалось. Его сознание будто расщепилось надвое. Он чувствовал и осознавал обе половинки, но лишь одну мог по-настоящему контролировать. — Да, теперь я потешнее любого клоуна. Монсеньор ректор, какое позорище! Если бы лицемерие было видом спорта, Логополис взял бы все первые места! — заговорила его губами вторая, и её слова лишь озвучили глубокие тёмные мысли, блуждавшие в его подсознании. — Они просто пытаются сохранить осколки привычного, — рационализировал он в ответ сам себе. — Боятся перемен, и поэтому играют этот спектакль. Делают вид, что всё так, как раньше. Обычный самообман травмированного социума. — Почему бы просто не убить их всех из милосердия? Я ведь Источник Знаний, я знаю множество способов обойти все их дурацкие запреты и снова взять город под контроль. О, это было бы так весело! — Я уже однажды попробовал. А теперь я за это расплачиваюсь. И… что за мысли? Я не хочу никому причинять вреда! Эти печеньки и так страдали целую вечность! — Но как же я злюсь! Ужасно злюсь! Меня всего трясёт от этой несправедливости! Я был таким хорошим, освободил их из плена, и что я за это получил? Чёртов проклятущий балет! Ненавижу! — Да, я злюсь. Это естественная реакция на то, что со мной делают. Но это не делает меня злодеем. Потому что я понимаю, почему они это делают. Мне больно, но… я их не виню. Я виню тебя. То есть… себя. Я сам архитектор своих страданий! — Я сожалею о том, чего даже не помню! Это глупо, глупо, глупо! — У меня есть списки погибших и пропавших, есть зафиксированные картины разрушений, воспоминания пострадавших… я чувствую себя просто ужасно, зная что именно я в этом виноват. И я не понимаю, почему делал это… — Потому я — это я. Чудовище. Могущественное и очень опасное, и я только теперь осознаю насколько! Я тот единственный, кто способен отделить правду от лжи, реальность от иллюзий, и в то же время смешать их до степени неразделимости. Я держу в руках все знания мира! Я владею каждым искусством, способдным подчинить чувства любой печеньки! — он снова расхохотался, патетично разведя руки. — Я — Дьявол! — Нет. Я — потерявшийся в себе дурак, получивший огромную силу из ничего. Я даже не знаю, кто я, и не контролирую свою жизнь. Моя гордыня — вот что действительно смешно. Жалкая попытка почувствовать себя лучше в короткой передышке между пытками! Вместо очередного колкого ответа вторая половинка вдруг замолкла. Незримая трещина, разделившая разум надвое, исчезла, и с той стороны хлынули боль и обида на самого себя. И сейчас, когда единственными свидетелями его чувств были зеркала, он снова позволил себе заплакать. — Молочный Свет? Ты… спишь? — позвал голос откуда-то сверху, и зацепившись за него он быстро вынырнул из неприятного, хоть и долгожданного сна. — Я пришла помочь тебе с волосами, как и обещала. — Клубничная! Я думал, ты веселишься на площади. — Безе сказал, что ты будешь валяться здесь парализованный следующие несколько недель. Мне стало… так не по себе. — Ты такая добрая маленькая печенька. Я этого не заслужил, — он улыбнулся, мысленно проверяя, сохранился ли его новообретённый контроль над нитями. — Но не волнуйся. Я уже нашёл способ с этим справиться, — натянув несколько из них, он смог подняться и сесть, пусть и не сразу поймав баланс. — А потом я решил поспать. Правда, уже успел пожалеть об этом. Кажется… я проспал почти сутки. — Ты спал прямо здесь? — она вопросительно пощупала игрушечную овцу. — Неужели в этом огромном Архиве нет более удобной кровати? Он задумался. До сегодняшнего дня возможностей для личных исследований пространства Башни у него не было, но что-то он успел приметить, пока перемещался от книги к книге. Кроме полок и паутин тут и там встречались импровизированные рабочие места, которыми он иногда пользовался, и склады вещей, не имеющих отношения к познанию, таких как игрушки и бутыльки с немаркированными зельями. И самый большой такой склад находился прямо возле пространственного разлома, ведущего в иное измерение, и был вполне похож на спальное место. — На самом деле в глубинах Архива есть большой гамак… но я не уверен, могу ли его использовать. Он ведь принадлежал Молочной Тени, там столько личных вещей, а я… вторгнусь в столь интимное место. Как будто недостаточно того, что я живу его жизнью… — Но ты и есть Молочная Тень, — обескураживающе констатировала Клубничная и запрыгнула на постамент, устраиваясь за его спиной. Он почувствовал повторяющееся натяжение волос, которое тут же отдалось болью в голове. — Хорошо хоть глаз в волосах больше нет. — Я лишь крошечный жалкий осколок, — сказал он, поморщившись. — Как это? — Помнишь, пару месяцев назад я проверял зеркала на площади. — Для меня это было позавчера. — Там было много интересных зеркал. И среди прочих зеркало души. Уверен, ты в него тоже посмотрела, ведь это так любопытно. — Да. Моя душа такая светлая и… розовенькая. И такая… пушистая словно сахарная вата. — О, это звучит так мило, — Молочный Свет улыбнулся, но тут же помрачнел. — А моя… ее все равно что нет. Рамка почти пустая. Зеркало показывает индиговую темноту, в которой разбросаны золотистые осколки. Один, побольше, похож на звезду, а остальные совсем крошечные. Выглядит как… космос. Красиво, но… пусто. А у Молочной Тени, согласно сохранившимся данным таких магических проверок, она была ярко-синей с золотыми узорами и… вполне цельной. Так что я делаю вывод, что я — лишь осколок чего-то некогда великого. — Может, это с зеркалом что-то не так? — Нет. Я же проверил. Чертеж почти безупречен. Все так как должно быть. Просто моя душа пуста, как космос, — повторив это сравнение, он мысленно продолжил его, проассоциировав множество искусственно вшитых в него надстроек, обеспечивающих его эффективное функционирование как Источника Знаний, с пронизывающими время и пространство траекториями фотонов, связывающих через ундециллионы ежесекундных взаимодействий воедино крошечные по сравнению с объёмом вселенной участки барионной материи, делая их познаваемыми для наблюдателя. — Кстати о зеркалах… Почему тебе было так плохо тогда, на площади? Ты ведь… и правда просто смотрел на своё отражение. — Я не знаю. Я много думал об этом, но так и не понял причины. Это просто есть. Когда я вижу себя, я… это даже воспоминанием не назвать. Просто ощущение… что это ужасно неправильно. Меня будто разрывает изнутри. Это не только зеркало. Когда я просто вижу свои руки, я удивляюсь их цвету снова и снова. Такой странный… словно они чужие. И пальцы такие… тонкие. И мой голос… я уже начал привыкать, но… он такой неприятный. Особенно смех. От него прямо… трясёт. Хорошо, что я редко смеюсь. А зеркало… там сразу всё. Я вижу кого-то, кто мне невероятно противен, а потом понимаю, что это моё отражение… Я двигаюсь, пытаясь убедиться, что мне не кажется, и вижу, как двигается он, и снова ощущаю чистейшую ненависть, а потом понимаю, что это я, и… всё внутри меня протестует, и я хочу его ударить, но это ведь я, и… этот безумный цикл повторяется бесконечно, пока я не отвернусь. — Неужели это совесть? — Нет. Это иррациональное отвращение. Оно никак не связано с тем, что я постепенно узнаю обо всех тех ужасных вещах, что я сделал, будучи Молочной Тенью. Но, можешь не сомневаться, я ни на секунду не перестаю чувствовать вину. Хоть и не помню, как делал это, а главное, почему… — А правда, что я теперь самая молодая во всём Логополисе? — Да. Все прочие старше тебя минимум на три года. Но то и не удивительно. У студентов есть возрастной ценз. — И так было всегда? — Нет. Раньше здесь было много детей. Но… была проблема. Источник Знаний, то есть я, никогда не был ребёнком и не понимал, чем они отличаются от взрослых. Иногда это приводило к неприятностям. А когда пришла Тень… им досталось в первую очередь, ведь ничто так не притягивает обманщика, как детская искренность и наивность. — Ты убивал детей? — Клубничная натянула его волосы так, что он вскрикнул и чуть не завалился назад. — Нет, не убивал, не убивал! — протестующе закричал он, пытаясь вывернуть копну из рук разозлившейся девочки. — В том, чтобы просто убивать беззащитных маленьких печенек с несформированным мозгом нет интеллектуального вызова. Это так же пошло, как топить котят и ломать птичкам крылья — такое делают только те, у кого ума нет, одна лишь сила! — Ну ты-то тот ещё умник. Хочешь сказать… ты придумал для них что-то ещё более ужасное? — Я знаю это только из субъективных источников! Сам лично я бы до такого не додумался, это слишком ужасно! Я объясню, если отпустишь! — Извини, — протянула Клубничная, и натяжение волос наконец ослабло. — Очень сложно разделять вас, хотя вы совсем разные. — О, моя голова… Ладно. Я расскажу тебе историю о печеньке Пряная Камелия. Думаю, на её примере будет понятна общая картина. Она была младше тебя и очень любила мармеладных улиток. В местной оранжерее иногда заводятся такие. У них красивые радужные тела и полупрозрачный панцирь из жжёного сахара. Вся их жизнь это медленное ползанье по листьям. Казалось бы — что тут интересного? Но юная Камелия была очарована. Однажды она пришла к Источнику Знаний и сказала, что очень хочет стать улиткой хотя бы на денёк, чтобы эмпирическим путём познать, каково это — мирно существовать в такой форме, поедая растения и ни о чём не думая. И я, согласно записям Архива, без колебаний исполнил её желание. Она стала улиткой, очень красивой маленькой улиткой, и радостно ползала по стенам парника. Только вот… она не знала, что для её матери улитки — вредители, которых нужно уничтожать, чтобы сохранить жизнь растениям. — О, нет… — Так и получилось, что юная Камелия погибла от рук собственной матери. Та ничего не подозревала. Она просто как всегда собрала назойливых улиток, вытащила их из панцирей и бросила в суп. А из красивой перламутровой ракушки сделала бусы и корону. Она подумала, что дочке понравится такой подарок, ведь она так любит этих бесполезных моллюсков. Но потом прошло несколько дней, и она пришла к Источнику Знаний чтобы спросить, куда же пропала её маленькая дочка. — Остановись… я не хочу знать, чем это кончилось. — Думаю, ты уже и так догадалась. Несколько минут Клубничная молчала, тихо всхлипывая, грубыми движениями продолжая рассчёсывать его. Молочный Свет не смел больше ни вздрогнуть, ни пискнуть, поглощённый новой волной вины и уверенный в том, что заслуживал всю эту боль. — И ты поступил бы так снова? — спросила девочка, нарушая тяжёлую тишину. — Как именно? — Ну… допустим если бы я попросила тебя превратить меня в улитку. — Я бы сначала предупредил, что это может быть небезопасно, обговорил бы локацию и сроки, уточнил бы причину такой просьбы. Рассказал бы о возможных побочных эффектах, ведь превращение в живое существо иной природы это очень впечатляющий опыт. И убедился бы, что об этом знает ответственный за тебя взрослый и что он не против такого эксперимента. Кстати, а… кто твой ответственный взрослый? Кто-нибудь знает, что ты здесь? — Мой… ответственный взрослый? Мы с Волшебником и Храбрецом прибыли сюда с Чистой Ванилью, наверное это он. Правда, он даже не знает, где я. — Значит, пока его нет, отвечать за тебя буду я. И я определённо против того, чтобы тебя превращали в столь уязвимое существо. — Но Камелию ты превратил. — О, Клубничная печенька… я могу рассказать тебе в деталях как рождаются и умирают звёзды, как замедляется время для того, кто движется со скоростью света, как вибрируют реальности в вероятностных потоках, но я не могу ответить, почему я делал то, что делал. Мне самому это ужасно интересно, но… это удивительно, но никто ничего не знал об Источнике Знаний. Каким он был. О чем думал. К чему стремился. Нет данных. Однажды ведьмы просто слепили печенье Молочный Свет и решили, что он будет самой артистичной, интеллигентной и эрудированной печенькой на хлебной земле, которая будет собирать знания и делиться ими. А потом он… то есть я стал чудовищем и делал все эти вещи. И это всё, что я знаю из надёжных источников… о самом себе. Думаю, очевидно, что для анализа этого недостаточно. Клубничная отпустила копну за его спиной и, обойдя сбоку, взяла в ладони его лицо, быстро пройдясь расчёской по обрамлявшим лицо прядям. Она уложила их с боков так, чтобы они не раздражали глаза, и Молочный Свет почувствовал внезапное облегчение. — Вот, готово! Я бы предложила тебе зеркало, но тебе снова будет плохо, так что поверь мне на слово. Ты стал симпатичнее! Он завёл руки за спину и после нескольких неуклюжих манипуляций нитями смог ухватить расчёсанную копну и вытащить перед собой, чтобы рассмотреть. Прежде похожие на свернувшиеся сливки, теперь волосы расправились и выглядели красивой молочно-синей рекой, в которой, казались, мерцали звёзды. И впервые что-то, имевшее отношение к его телу, не вызывало иррационального отвращения. — Спасибо тебе, Клубничная печенька, — он улыбнулся, чувствуя как среди с трудом осознаваемого им хаоса наконец-то появилась хоть какая-то опора. — За всё. — Хочешь, останусь ещё немного? — спросила она, застенчиво пряча лицо под капюшоном. — Конечно хочу. Но и задерживать тебя не имею права. Ты и так слишком ко мне добра. — Мы в третьем времени. Оркестр на площади всё ещё разогревается. Я успею к началу. Моего отсутствия никто не заметит. — Но ведь я — чудовище. — Сейчас мне так не кажется. Ты слишком милый. Жаль, что другие этого не видят, но ты явно изменился. Однако если никто не будет к тебе добр, ты можешь забыть, как важно быть добрым, и снова начнёшь делать гадости! Так что… если ты мой ответственный взрослый, то я твой ответственный ребёнок. И пока Чистая Ваниль меня не нашёл, я буду за тобой присматривать. А потом, я уверена, он придумает что-нибудь, чтобы твоя жизнь стала… не такой одинокой. Молочный Свет рассмеялся её очаровательной наивности. — Думаю, он бы тобой гордился. По крайней мере тот он, каким его описывают в книгах. — Обнимашки? — Что…? — Иди сюда, чудовище, — Клубничная вытянула руки. Похоже, она не шутила, хоть румянец и выдавал некоторую тревогу. Молочный Свет не сразу смог совладать с нитями, чтобы придвинуться и повторить её жест. Она обняла его крепко, тогда как он мог только имитировать объятия, соединив подвешенные руки за её спиной. Но даже так он был бесконечно рад впервые за осознанное существование почувствовать чьё-то участливое тепло не только в словах. Вновь по щекам его потекли слёзы, но в этот раз то были слёзы счастья.

***

Проснувшись, Лилия не обнаружила Чистую Ваниль рядом, хотя засыпали они вместе. Несмотря на нервозность и усталость, перед сном он активно осыпал её ласками, однако она отвечала ему неохотно и могла поклясться, что снова видела смотрящие из глубоких теней синие глаза, наблюдавшие за их близостью с пристальным любопытством. Осознание, что это просто жуки, никак не помогало. Она нашла его в глубине библиотеки, и судя по возросшему количеству изрисованных неудачными чертежами бумаг сидел он здесь уже давно. Прямо сейчас он, видимо, сделал перерыв между тренировками в начертании, и читал массивный трактат о временных парадоксах, склонив над ним посох. — Доброе утро, моя лунная фея! — он игриво улыбнулся, развернувшись к ней. За то время, пока она спала, он успел добавить к новой мантии чёрно-синих украшений. Повторяющиеся тут и там ромбовидные орнаменты вызывали в Лилии совсем не те ассоциации. — Хотя, уже почти вечер. Слышишь, твои подданные уже настраивают струны! — Они мне не подданные, — возразила она, потирая глаза. — Не скромничай. Ты пусть и некоронованная, но наследница Старшего Фейри! Я почти уверен, они готовят тебе пышную коронацию, пока мы тут копаемся в книгах. Она склонилась над ним, вглядываясь в лицо, и он поспешил прикрыть ладонью правую сторону, на давая шанса заглянуть за сливочную завесу. Его тесто как будто стало бледнее обычного, а под единственным глазом виднелась лиловая тень. — Чистая Ваниль. Ты не спишь уже… сколько? Трое суток? Четверо? — Спать скучно, — он поджал губы и отвёл взгляд. — Ладно. На самом деле у меня просто не получается. Пытаюсь и тут же вижу… — он изобразил пальцами моргающие глаза, — все эти миражи. Видимо чары Молочной Тени никак меня не отпустят. Я уже попросил Яблочко сварить какое-нибудь убийственное снотворное. — Яблочко? — переспросила Лилия, хотя догадалась о ком речь прежде, чем слово дозвучало. — Да-да. Она хорошая печенька. Хоть и глупенькая. — Ваниль, нехорошо так говорить, тем более за спиной у других. — Ну ма-а-ам, — протянул он и рассмеялся. Лилия покачала головой, невольно продолжая разглядывать страшные изменения на его лице. Похоже, рана на правом глазу покрылась, наконец, коркой, и больше не представляла опасности. Она подошла ближе и пригляделась. Было кое-что ещё, кроме притягивающей внимание трещины и засохшего опалённого джема. От самого её контура, будто продолжая её, вверх над бровью тянулась отметина, похожая на птичью лапу. — Что, нравится разглядывать мои увечья? — Это не просто чары. Это полноценная магическая печать. Что за проклятие он на тебя наложил? Чистая Ваниль тряхнул головой так, чтобы волосы скрыли незрячие глаза. — Я надеялся справиться с этим сам, — его тон сделался серьёзным. — Не хотел тебя беспокоить. — Прямо сейчас ты меня злишь. Но теперь я вижу, что это не твоя вина. Ох, крошки, ты должен был раньше мне сказать! Как мы можем сражаться с чудовищами, когда ты сам становишься одним из них! — Знаю, это выглядит очень плохо, но почему ты так уверена? Я пока сам не понял природу этого проклятия, а ты уже делаешь такие выводы! — Прости. Я сказала на эмоциях. Конечно, нельзя утверждать такое наверняка, но… кажется, с каждым днём тебе всё хуже! — она взяла нож для бумаги и легонько порезала себе ладонь. Ваниль вздрогнул и нахмурился. — Что ты делаешь? — Лечи, — она протянула ему руку, на которой выступило несколько капель джема. Ваниль закусил губу и бережно взял её, обняв ладонями. Его губы прошептали заклинание, но ничего не происходило. Напротив, казалось от его холодного прикосновения царапина стала болеть сильнее. — Не получается… — взволнованно прошептал он, — похоже мой дар действительно пропал… это ведь было единственное, что я умел действительно хорошо! Предполагалось, что я стану сильнее после этой победы! Почему…? — Теперь ты видишь, насколько всё серьёзно? — она отняла руку и залепила царапину отрезом бумаги. — Не понимаю, почему у меня не получается. — Его лицо сделалось таким несчастным, что гнев Лилии снова отступил. — Я же… я же лучший целитель на хлебной земле! — Ты истощён. Ты почти не спишь. Твой камень души угас и больше не может придать тебе сил. Ты ведёшь себя как безответственное капризное дитя, а теперь ещё и утратил свой дар. Похоже рано было праздновать победу над Молочной Тенью. — Я чувствую себя таким бестолковым… — он накрыл лицо ладонью. — Всё идёт не так! Вся моя магия либо сбоит, либо работает вполсилы! А магические чертежи не выходят ни со второго, ни с десятого раза! А этими дрожащими пальцами перекидывать струны точно не выйдет. Я что, совсем ничего не могу? — Чистая Ваниль… — Лилия села ему на колени и нежно обняла, поглаживая волосы, — не магия делает тебя тобой, а то, что у тебя внутри. И я беспокоюсь, что ты можешь это потерять. И ты знаешь, я буду любить тебя, даже если ты плюнешь на всё и уйдёшь пасти овец в горы. — О нет, только не овцы, — шутливо проворчал он, погладив её талию. — Хотя, ковры из их шкурок получаются такие мягкие. Я тебе как-нибудь покажу. — О, ведьмы, дайте мне терпения… — Лилия раздражённо отстранилась и заметила, что у них появился зритель. Яблочная Фея прокралась в комнату без спроса и застыла в паре шагов от кресла с двумя флаконами в руках. — Печенье Чистая Ваниль, я принесла снотворное! — Ну-ка, что там у тебя, — Лилия забрала один из флаконов и принюхалась. Запах был такой резкий, что пришлось прокашляться. — Что это такое? — Настойка из полыни и аниса на спирту. Дарит только самые приятные сны! — гордо ответила фея. — Но сначала помогает повеселиться! — Ваниль забрал у Лилии флакон и быстро опрокинул в себя содержимое. Его лицо тут же перекосило, а из единственного глаза выступили обильные слёзы. — Ох, какое горькое! — простонал он. — Это точно не отрава? — Лилия с подозрением взглянула на Яблочную Фею, но та, похоже, сама была удивлена. — Нет-нет, он сам сказал мне рецепт! — Я просто забыл, что моё тесто плохо воспринимает такие вкусы… — он вскочил из кресла, откашливаясь от запаха, который захватил его рот и нос, — ох… горько-горько-горько! — Скорее, идёмте со мной, — Яблочная Фея потянула его за руку, — на банкете сегодня подают сладчайший нектар, он поможет сбить неприятный вкус! — Банкет? Отличная идея! — он улыбнулся сквозь слёзы, и вновь всякая серьёзность покинула его лицо. — А потом будут танцы? — Конечно, танцы у нас каждый день! — Но Чистая Ваниль… твои ноги ещё не зажили, и тебе нужно отдохнуть, — сказала Лилия, не особо надеясь быть услышанной. — К тому же как ты собираешься танцевать с этим посохом? — Мне нужно снять стресс, танцы это отличный способ, правда, Яблочко? — Да-а! Идёмте-идёмте! — повторяла фея с детской настойчивостью. — Лилия, мой прекрасный лунный свет, ты со мной? — Боюсь, у меня совсем не то настроение, — мрачно ответила она, провожая взглядом весёлую парочку. За первым флаконом горькой настойки последовали второй и третий. Каждый раз Ваниль морщился и плевался, запивая её нектаром, и было совсем не похоже, что он собирался спать. Скоро он сбросил плащ и пустился в пляс вслед за порхающим хороводом фей, на удивление ловко лавируя между ними, ориентируясь лишь с помощью посоха. Порою казалось, что он тоже отрастил крылья, столь высокими были некоторые прыжки. Он нашёл среди танцующих Яблочную Фею и весело закружился с ней в каком-то бешеном зеркальном канкане. Это было столь странно и завораживающе, что другие феи спустились к ним, чтобы понаблюдать необычный танец. И впервые с момента возвращения из Башни Чистая Ваниль выглядел по-настоящему радостным и беззаботным, будто ничто в мире его больше не беспокоило. Белой Лилии совсем не хотелось танцевать. Сила погибшего короля фей подарила ей крылья, и она могла бы кружиться над поляной так же легко, но она предпочитала прятать их, чтобы не вспоминать, как они ей достались. Ей хотелось бы радоваться за Чистую Ваниль, но она ощущала лишь тревогу. Она не знала, что подтолкнуло ее к бегству, но как и всегда чувство вины оказалось менее весомым, чем острая необходимость самой выяснить нужные ей ответы. Она больше не могла на это смотреть и мучиться неизвестностью. Раз Чистая Ваниль не хотел помочь себе сам, это сделает она. Он уже не однажды спас её. А последний раз даже воскресил из мертвых, собрав из осколков её душу. И теперь ей нужно было сделать то же самое. Ведь ритуал запечатывания чудовищ, чем бы он ни был, должен был задействовать все пять камней. А без Света Истины у Чистой Ванили не было шансов противостоять столь мощному проклятию. Несомненно, осколки остались где-то в Башне, среди руин из потрескавшегося безе и пересохших молочных рек. Лилия шла по памяти тем путём, что ранее указала им Яблочная Фея, но скоро наткнулась на незнакомые ориентиры. Там, где раньше была заросшая тропа, теперь смыкались плотными зарослями деревья и колючие кусты. Но она была уверена в том, что не могла заблудиться. Все остальное здесь ничуть не изменилось — лес был так же пугающе тих, как и тогда, когда они впервые ступили на земли Обмана, и даже дикие дрожжи не глядели на неё из-за ветвей. Лилия подняла посох и приказала деревьям расступиться, но те словно не слышали ее магии. — Да быть такого не может. Разве что… это иллюзия, — она наклонилась, взяла осколок сухого безе и бросила в чащу. Он ударился о то, что казалось пустотой, и отскочил, пустив по пространству легкую рябь. — Барьер? Но откуда? Неужели ты и мне сказал неправду? — от мысли о том, что Чистая Ваниль мог настолько откровенно ей солгать ее тесто будто ошпарило изнутри. С трудом обуздав волну гнева и обиды, она сконцентрировала эмоции в магическом выплеске и снова атаковала преграду. На сей раз снаряд был достаточно мощным, чтобы не только вызвать рябь, но и заставить несколько защитных сигилов вспыхнуть золотом, обнажив контуры заклинания. Это было не просто препятствие — это был целый защитный купол, заряженный магией не одной, а сразу множества печенек, не желавших пускать к себе случайных гостей. Она пригляделась к проступившему чертежу, и узнала в нем нечто похожее на то, что неумело пытался повторить Чистая Ваниль. Сигил несомненно принадлежал лунной магии, той ее части, что была древнее запретов и сильнее большинства живущих ныне на хлебной земле магических печенек. Но сотворение такого заклинания потребовало бы участия камня души или сравнимой с ним мощи. — Ты мне солгал… — повторила Лилия, тяжело дыша, сжимая кулаки, чувствуя, как из глубин расколотой души поднимается темнота. Но прежде чем она снова предалась эмоциям, ее мысли сбило жалобное блеяние. С резким вдохом она обернулась. Два барашка, недавно заколдованные Чистой Ванилью, выбежали к ней из кустов. Один из них встал на дыбы и поставил копытца на ее бёдра, дотянувшись мордочкой почти до лица. Второй молча стоял, старательно копая землю ножками, вырисовывая на ней фигуру, похожую на глаз. — Я не понимаю, чего вы хотите! Прекрати кричать! — Печенье Белая Лилия! — позвал детский голос из-за спины. Она обернулась, прежде чем вспомнила, кому он принадлежал, и оцепенела от шока. Ягнята тоже замолчали, похоже удивившись не меньше. Там, где только что была иллюзия из сплетенных деревьев, возвышались величественные ворота в земли древних магов, такие же огромные, как в туманных рассказах Чистой Ванили. Белоснежный сахарный камень, ничуть не тронутый временем, украшали фальш-арки с голубым ганашем, покрытым золотистой лепниной, частично повторявшей защитные сигилы. Магия и искусство здесь так тонко переплетались, что нельзя точно было сказать, где кончалась функциональная часть, а начинались украшательства. Неужели это и был тот самый Логополис, неведомым образом вернувшийся из небытия? Белая Лилия опустила взгляд и увидела двух печенек в бело-голубых одеждах, похожих на униформу магической Академии. Одна явно была постарше, другая совсем дитя с внушительным леденцом за плечами. — Клубничная печенька? Младшая из девушек сорвалась с места и крепко обняла Лилию. Та потрясенно обняла ее в ответ, старательно ощупывая. Нет, она точно не была иллюзией, хоть и выглядела иначе. — Ого, ты дружишь с Королевой Фей? Какая ты крутая! — сказала старшая печенька. — Вы лучше зайдите внутрь, а то тут скоро начнутся тахионные вихри! Ягнят уговаривать не пришлось — оба быстро перескочили барьер и исчезли за искажением. Клубничная потянула Лилию за руку, и та решила рискнуть и последовать за ней. Всё-таки она была достаточно сильна, чтобы выбраться из многих ловушек, а если Клубничная не была иллюзией, то можно было допустить, что за этими стенами достаточно безопасно. За вратами ее встретил оживленный магический город, будто неведомая воля возродила все, что тысячи лет разрушалось силами стихий. Теперь же они были вытеснены целиком, и даже небо здесь было искусственным. Центром города была Башня — та самая, которую Лилия помнила лишь в виде руин. Сейчас же она пронзала облака из сахарной ваты и терялась в вышине, а от неё кругами и радиальными линиями спускались ступенчатые стены и лестницы. Ближе к земле они будто рассыпались, переходя в дома, дороги и парки, расположенные строго, но очень красиво волей талантливого архитектора. Здесь не было место несовершенству и хаосу, но они всё же иногда проскакивали в на первый взгляд безупречной картине. Будто кто-то брызнул водой на завершённый пейзаж, и краска размокла и смешалась. Но заметить это можно было лишь пытливым критическим взглядом, привыкшим искать в любой системе слабые места. Лилия впечатлённо покачала головой. Кем бы ни были создатели этого места, их способности сравнимы с лучшими из известных ей магов, а возможно даже превосходили их, имея доступ к чему-то ныне утраченному и запретному. Неясно было только, насколько они были дружелюбны и, что беспокоило её куда больше, какое отношение имели к Молочной Тени. — Клубничная, я думала, что ты мертва… — она опустила взгляд на подругу, с трудом оторвавшись от созерцания древнего города. — Надеюсь, ты мне не кажешься… Надеюсь, это всё мне не кажется. Что это за место? — Это Логополис, легендарный город знаний и искусств! Я уверена, здесь найдётся то заклинание, что вы с Чистой Ванилью так искали, — девочка чуть не прыгала от нетерпения. — О, мне так много нужно вам рассказать! — Как же здорово Тень попортил нам репутацию! — проворчала печенька постарше. — Мы честные волшебники и не прикрываем недостатки умения иллюзиями! Могу заверить, здесь всё настоящее. Созданное с помощью магии, но настоящее. — Да, Лилия, познакомься, это Клубничная Зефирка. Она учит меня начертательной магии… немножко. Я учусь как вольный слушатель. Немного то, немного это. Всё-таки у меня нет магического дара… а вот Волшебнику бы тут точно понравилось! — Ты говоришь так, словно это длится довольно долго. Ведь… всего три дня прошло. — Да, здесь живут по второму времени, — она показала на брошь на шее, и Лилия разглядела три крошечных циферблата. — Прошло уже несколько месяцев! Прости, что барьер не сразу открыли. Мне пришлось уверять их, что ты не попытаешься уничтожить Архив. Правда, я думала, что прежде сюда придут Храбрец и Волшебник, мы договорились встретиться в трактире, — она кивнула на одно из новеньких зданий, в котором Лилия с трудом узнала трактир, до этого стоявший посреди нигде. — И… где Чистая Ваниль? Лилия помрачнела, вспомнив скорбь и слёзы с которыми он, израненый и ослепший, рассказывал о трагической гибели своих спутников под обломками башни. Однако Башня была более чем цела. — Он сказал, что вы все погибли! Причитал, что не успел вас спасти… — Мы правда чудом успели выбраться. Нам… кое-кто помог, — Клубничная скосила взгляд на белоснежный шпиль. — Может, Чистая Ваниль не знал? Кстати… как он? — Встреча с Молочной Тенью оставила на нём тяжёлый след. Он перешёл черту, и теперь тьма в нём разрастается, — мрачно сказала Лилия. — И я здесь, чтобы найти способ это остановить. Кстати… а Храбрец и Волшебник, где они? — Они не дошли до Серебряного Королевства? — Нет. — Прошу прощения, но… вы говорите, что ищете двоих, — вмешалась Зефирка, наклонившаяся к ягнятам, продолжавшим стенать возле их ног. — А здесь два заколдованных барана. Какие закрученные преобразования… такое простое заклинание и столько лишних структур… словно у того, кто колдовал, руки с ногами местами перепутаны! — Чистая Ваниль заколдовал их, но у него очень мало опыта в такой магии. Но он сказал, что это были слуги Молочной Тени. — Неужели наши бывшие граждане? Как бы то ни было, нельзя оставлять их в таком виде, а то их сознания деградируют, и превращение станет необратимым. И проживут они в таком виде недолго. — Зефирка коснулась украшавшей ворот мантии фибулы. — Профессорка Яичный Пудинг, нам срочно требуется консультация по трансфигурации! Здесь пару юных печенек превратили в баранов! — Что-то посложнее, чем умеет моя лучшая студентка? — ответил голос из фибулы. — Интригуешь. Подходите на Аллею Открытий. Я как раз закончу урок. Надеюсь, эти бараны достаточно воспитанные, чтобы не тащить их на поводке? — Думаю да. Ну-ка, барашки, вы со мной, остальные догоняйте! — юная волшебница уселась на посох и полетела невысоко над землёй, так чтобы копытные спутники поспевали следом. — У меня миллион вопросов, — сказала Лилия, медленно моргая. Бело-синий город не исчезал и не рассыпался. Он был совершенно настоящим, и трава и деревья здесь отзывались на ее мысленный шёпот. Она посмотрела на ухоженные аллеи меренговых деревьев, аккуратные белые заборчики и почти одинаковые уютные домики, во дворах которых мирно трудились и отдыхали белые и бежевые кролики. Это было слишком мило, чтобы быть реальным. — Всё ещё не могу осознать. Три дня назад здесь был только лес и развалины! — Я сама не поверила бы, но я своими глазами видела, как они всё восстановили! Точнее… это был чертёж. Очень-очень сложный и древний. По пути Клубничная как умела объяснила, кем были эти печеньки. Она сама пока мало что понимала, но успела узнать, что когда Ведьмы создали Молочную Тень и остальных чудовищ, у каждого из них было своё место и предназначение, которое они поначалу исправно выполняли, поддерживая баланс на хлебной земле. И местом Источника Знаний была огромная волшебная библиотека, в которой собиралось всё, что было записано тем или иным средством выражения мыслей. Со временем вокруг Архива вырос академический город. Самые могущественные волшебники хлебной земли собирались здесь, основывали свои школы и обменивались знаниями, деятели искусства считали за великую честь представить свои произведения в стенах Архива, дабы их мысли не остались забытыми и непонятыми. Логополис стал культурным и научным центром своего времени, и тысячелетиями процветал, пока Тень Красной Луны не помрачила разум Источника Знаний. Однако местные обитатели показались Клубничной совсем не такими милыми. Волшебники были гордыми и самолюбивыми печеньками, и относились с явным пренебрежением к печенькам, не умеющим колдовать. Из-за этого Клубничная преисполнилась решимости научиться хотя бы какой-то доступной ей дисциплине, и выбрала руническое письмо, так что теперь ее новый мятный боевой леденец украшали золоченые письмена. — Они меня не обижают. Но учителя здесь очень строгие. Если нарушаешь правила, тебя обязательно накажут. И наказания тут очень неприятные. — А Молочная Тень? Он тоже жив? — Он… теперь его зовут Молочный Свет. Он ничего не помнит, и от его прежней личности почти ничего не осталось, но это не мешает ему быть «Монсеньором ректором», — Клубничная показала воздушные кавычки. — Он читает лекции о том, как важно быть честными и принимает самые сложные экзамены. А ещё мы с ним иногда пьём чай, и я слежу, чтобы он снова не стал злым. Лилия потрясённо замедлила шаг и снова взглянула на башню. Неужели Чистая Ваниль и здесь ошибся в своих предположениях, будучи уверенным, что убил чудовище? Или это всё была ложь? — Клубничная, милая, это очень опасно. Он ведь чудовище Обмана! — Я в порядке, правда! А вот они… Они дошли до Аллеи Открытий, где уже собралась немаленькая группа волшебников и студентов, окружив перепуганных барашков. — Это просто немыслимо! У меня не получается! — восклицала печенька с высокой причёской из яичного пудинга. — Как можно заложить столько ошибок в одну магическую формулу! — Что ж, осталось последнее средство, — ответил пожилой волшебник с тёмно-фиолетовыми волосами. Он взмахнул рукой над фибулой в виде раскрытого глаза, и спустя несколько секунд в пространстве над брусчаткой разошлась светящаяся трещина, и из неё показалось заспанное лицо, занавешенное взлохмаченными молочными волосами. — У меня выходной. Что случилось? — спросил он вялым тихим голосом. — Простите за беспокойство, Монсеньор. Тут без вас никак не разобраться. Такое чувство, что неумелый студент пошалил и бросил неудачный эксперимент бегать по округе. — Минуту, — меланхолично ответила голова и исчезла. Прореха в пространстве сделалась шире. Ещё несколько мгновений спустя из неё плавно вылетела знакомая фигура. Лилия сжала зубы, сдерживая яростный крик. Молочная Тень был не только жив, но и выглядел целым и почти невредимым. Только его одежды теперь были белыми, а молочно-синие волосы больше не походили на шевелящихся змей с десятком глаз. — Только не кидайся на него, — робко сказала Клубничная, словно прочитав ее мысли. — Мне надо ещё многое тебе рассказать, но он нам больше не враг. По крайней мере пока. Без него мы бы не выбрались из башни! Прежде чем портал за ним закрылся, появилась ещё одна деталь, вызвавшая в Лилии бурю смешанных чувств. В руке Молочной Тени оказался посох-глазорхидея, прежде столетиями служивший Чистой Ванили. Он слегка изменил цвет, словно подстроившись под внешность нового владельца, но все ещё был узнаваем. — О нет… это печеньки Имбирный Храбрец и Волшебник! — Молочная Тень воскликнул в искреннем удивлении, приложив ладонь к груди. Барашки, словно соглашаясь, снова принялись жалобно блеять. — Что? Нет! — Клубничная рванула с места так быстро, что от ее бега заколыхались робы столпившихся волшебников. Пользуясь преимуществом роста, она проскользнула в узкий кружок, где происходило основное действие. — Но это может быть ложь! — запоздало окликнула ее Лилия, и шепотом добавила. — Это… это должна быть ложь. — О, Клубничная! — чудовище приветствовало девочку как дорого друга. — Что с ними случилось? — Я не знаю, я встретила их уже такими и понятия не имела, что это они! Ты сможешь их расколдовать? — Заклятье сложное, но притом ужасно грубое, — он водил в воздухе рукой, словно распутывал невидимую магическую вязь. — Думаю, я смогу, но это будет болезненное возвращение. Не по моей вине. — Да, это просто физически невозможно сделать, не повредив целостности теста, — поддержал его старый волшебник. — В заклятье заложено много формул, препятствующих узнаванию и расколдовыванию, только Монсеньору под силу через них пробраться! Если бы ты случайно их не встретила, они потерялись бы в лесу и забыли кто они такие! — Даже думать не хочу про такое! Пожалуйста, печенье Молочный Свет, помоги им! Молочный Свет взмахнул посохом над их головами, продолжая пальцами распутывать невидимое плетение, и постепенно на месте отчаянно блеящих барашков из-под опадающей сливочной шерсти и растаявшего ганаша проявились две юные печеньки. На них не было одежды, половина айсинга стерлась, а ступни и ладони, секунду назад бывшие копытами, почти полностью раскрошились и сочились джемом. Обступившие их горожане пораженно ахнули. — Бедные мальчики! — воскликнула Яичный Пудинг. — Тот кто их заколдовал — либо неуч, либо садист! — завторил ей старик. — Это худшая трансфигурация, которую я видел со времён моего первого класса в Академии! — О, нет… Имбирный Храбрец, Волшебник, кто это сделал? — взволнованно спросила Клубничная, но друзья на неё не реагировали, продолжая глупо смотреть перед собой и издавать похожие на блеяние крики. — Боюсь, они слишком потрясены повторным превращением. Им понадобится время. Нужно скорее дать им зелье тысячи путей, а потом успокаивающий чай. А сейчас я попробую что-нибудь сделать с этими ранами, — Молочный Свет взял искрошенные ладони одного из мальчишек и закрыл глаза. Красные от джема осколки теста наполнились золотистым сиянием и зашевелились, постепенно складываясь обратно в пальцы. Сетка из трещин стала почти незаметной, но заново созданные ладони выглядели ужасно хрупкими. — Их нужно перевязать и зафиксировать. Некоторое время пальцами лучше не шевелить. Так, теперь второй… Сложная смесь чувств и порывов приковала Лилию к месту. Ей хотелось броситься к ребятам и осыпать их вопросами, но она останавливала себя, видя, что сейчас они не в состоянии отвечать. Ей хотелось броситься на Молочный Свет, скрутить его шипастой лианой и вырвать из рук орхидею, а потом силой выпытать все ответы, даже те, что он знать не мог, но прямо сейчас он был тем, кто спас ее друзей. Спас от того, кто никогда не должен был причинить им вреда. Ей хотелось убежать и забыть то, что она только что увидела, ведь это значило, что Чистая Ваниль не просто проклят. Если он поступил так с теми, кто доверял ему, значит Тьма уже глубоко коснулась его души, и все могло обернуться гораздо хуже. — Что же произошло, — шепотом спросила она саму себя и медленно пошла вперёд. Но когда она наконец поравнялась с заколдованными друзьями, Молочный Свет, едва встретившись с ней взглядом, исчез в короткой вспышке, оставив после себя лишь быстро тающее сияние.