strange family

Разговор назревал давно. Он висел в воздухе с того дня, как они поняли, что у них будет ребёнок. Но они оба мастерски избегали его, как будто боялись сдуть пыль с какой-то хрупкой, опасной реликвии. Подтолкнуло всё та же поездка. Возвращение к истокам заставило их вспомнить не только начало, но и фундаментальную разницу, на которой это начало было построено. Они сидели на своём балконе, который когда-то был ржавой решёткой, а теперь превратился в уютное пространство с двумя креслами и столиком. Ночь была тёплой, город шумел внизу. Ён допивала свой чай, Мунджо курил свою редкую теперь сигарету. — Я старею, — сказала она вдруг, не глядя на него. Он замер с сигаретой на полпути ко рту.Это было сказано так же просто, как «завтра дождь». —Не совсем, — пробормотал он, но это прозвучало фальшиво. —Нет, старею, — она повернула к нему лицо. В свете уличного фонаря он видел тонкую сеть морщинок у её глаз, которых не было десять лет назад. Они были красивыми, эти морщинки, следы улыбок и сосредоточенного раздумья. Но они были. — Мой метаболизм замедляется. Появилась седина у висков. Я стала… осторожнее физически. Это объективные данные. Он молчал, не зная, что сказать. Сказать «ты всё так же красива»? Это была бы правда, но не та, которая нужна сейчас. —А я нет, — наконец выдохнул он, глядя на дым, растворяющийся в темноте. —Нет, — согласилась она. — Ты не стареешь. Ты можешь получить пулю или нож, и, возможно, даже это тебя не убьёт, я не знаю твоих пределов. Но время на тебе не остаётся. Ты… вечный. А у меня есть срок годности. Слово «срок» прозвучало с леденящей, научной прямотой. Как будто она говорила о реактиве в своей лаборатории. —Не называй это так, — резко сказал он. —Почему? Это правда. Я — скоропортящийся продукт в твоей вечной жизни. Мы оба это знали с самого начала. Просто тогда это было абстракцией. А теперь… теперь у нас есть дочь, которая растёт. И я вижу, как пролетают годы. Мои годы. Он потушил сигарету, раздавил её с такой силой, что пепельница сдвинулась. —И что? Ты хочешь, чтобы я… что? Сожалел? Наслаждался каждым моментом? Я и так это делаю! Каждый день, когда ты рядом, каждую ночь, когда ты спишь, и я слышу твоё дыхание — это всё, что у меня есть, Ён! И я цепляюсь за это, как утопающий! Его голос сорвался. Он редко повышал голос на неё. Но эта тема была единственной, которая могла вывести его из себя, потому что против неё не было ни стратегии, ни оружия. —Я знаю, — сказала она тихо. — И я тоже цепляюсь. Но я не хочу, чтобы ты потом… когда меня не станет… я не хочу, чтобы ты застыл. В боли. В воспоминаниях. У тебя впереди вечность. Тебе нужно будет… идти дальше. Он вскочил, словто его ударили. —Идти дальше? Куда? К кому? — он засмеялся, горько и резко. — Ты думаешь, после тебя может быть какое-то «дальше»? Ты сломала меня, Ён. Навсегда. Ты вошла в мою вечность и поселилась в самой её сердцевине. После тебя там будет только дыра. Чёрная, бездонная дыра. И я буду падать в неё вечно. Она встала и подошла к нему. Взяла его лицо в ладони. Её руки были тёплыми, живыми. —Слушай меня. Я не прошу тебя забыть. Я прошу… адаптироваться. Как адаптировалась я к тому, что ты — демон. Это наша реальность. Моя конечность. Твоя бесконечность. Мы построили на этом мост. И по нему прошли. Но мост когда-нибудь закончится. С одной стороны. — Тогда я сойду с него вместе с тобой, — прошептал он, прижимаясь лбом к её лбу. —Не говори глупостей. У тебя есть Ми-Ча. У тебя будет… может, внуки. Жизнь будет продолжаться. И ты должен быть в ней. Для них. — Её голос дрогнул. — Я не хочу быть твоей тюрьмой навеки. Я хочу быть твоей любовью. А любовь, даже если объект её уходит, должна… превращаться во что-то другое. В заботу. В память. В мудрость. Но не в яд. Он закрыл глаза. Слёз у демонов не было, но внутри всё сжималось от такой боли, что, казалось, вот-вот треснет. —Я не знаю, как это сделать, — признался он, и это было самое честное признание за всю его долгую жизнь. —И я не знаю, — сказала она. — Никто не знает. Но у нас есть время. Ещё много времени. Годы. Десятилетия, надеюсь. Мы не будем говорить об этом каждый день. Но мы не будем делать вид, что этого нет. Мы будем… готовиться. Как к любому другому проекту. С холодным расчётом и тёплым сердцем. Он открыл глаза, смотрел на неё. На свою учёную, свою безумную, свою бесконечно мудрую жену. Она принимала самую страшную правду с той же прямотой, с какой когда-то приняла его самого. —Какой у нас план, профессор? — спросил он, и в голосе его появилась тень старой, усталой иронии. —Шаг первый: ценить каждый день. Не с отчаянием, а с благодарностью. Шаг второй: растить нашу девочку, строить воспоминания, которые останутся с тобой. Шаг третий: я научу тебя… вести дневник. Обо мне. О наших годах. Чтобы память не искажалась. Шаг четвёртый: ты дашь мне слово, что после… ты не закроешься. Ты будешь жить. Для неё. Для себя. Как умеешь. Он молча кивнул. План был чётким. Бесчеловечно чётким. И поэтому — единственно возможным для них. —Договорились, — выдохнул он. — Но пока все эти шаги впереди… — он обнял её, прижал к себе так сильно, как будто хотел вдавить в себя навсегда. — Пока ты здесь… ты вся моя. Каждая морщинка. Каждая седина. Каждая минута. — Вся твоя, — прошептала она в его плечо. — До последнего вздоха. А потом… посмотрим. Может, я ошибаюсь. Может, смерть — это просто переход в другую лабораторию. И я буду ждать тебя там с зажимом и леденцом. Он рассмеялся сквозь ком в горле. —Только попробуй не ждать. Они стояли так, обнявшись, пока городская ночь не стала совсем глубокой. Они не решили проблему. Её нельзя было решить. Они просто нанесли её на карту своей совместной вселенной. Обозначили как неизбежную координату. И, сделав это, сняли с неё часть ужаса. Это была просто ещё одна правда. Горькая, но их. И пока они были вместе, они могли вынести даже это. Потому что их любовь была сильнее страха. Сильнее времени. Сильнее даже самой смерти. Пока она длилась. А она, как знали они оба, длилась бы ровно столько, сколько ей было отпущено. И ни секундой меньше.