strange family

Девять месяцев были для неё самым сложным и самым удивительным исследованием. Её тело, всегда послушный и понятный инструмент, стало чужим, живущим по своим законам. Она вела дневник наблюдений: изменения веса, гормональные колебания, странные пищевые прихоти (однажды ночью она разбудила Мунджо и потребовала мороженое со вкусом васаби). Он следил за каждым её шагом, стал специалистом по массажу поясницы и немым слушателем её тирад о неэффективности человеческого репродуктивного дизайна. Лабораторию она не оставила, но перешла на теоретическую работу. Теперь её интерес сместился на перинатальную патологию, и её статьи, подкреплённые теперь личным опытом, стали вызывать ажиотаж в научных кругах. Она даже защитила докторскую, не вставая с дивана, пока он ставил ей на ноги холодные компрессы от отёков. Но главным исследованием был он — Мунджо. Он, циничный охотник за душами, метался по дому, строя кроватку (которая, по его словам, должна была выдержать падение с третьего этажа), зачитывал вслух статьи о правильном пеленании и однажды ночью, когда ей было особенно плохо, просто сидел рядом, держа её руку, и молча гладил её по волосам, пока она не уснула. Роды начались ночью, стремительно, не дав ей времени на панику. Схватки пришли как цунами, сметая все её протоколы и планы. Она стояла, согнувшись над спинкой кресла, лицо искажено не болью даже, а яростью от потери контроля. — Это… не по графику, — выдохнула она сквозь зубы, когда очередная волна схватки отступила. —Детали, видимо, не получили наш график, — пробормотал он, уже набирая номер врача и Андрея, чтобы тот пригнал машину. Его собственные руки дрожали, но голос был спокоен. Командирский. В клинике её поглотил яркий, стерильный мир, полный чужих голосов и щёлкающей аппаратуры. Она цеплялась за его руку, как утопающий, и в её глазах читался чистый, животный страх. Не за себя. За того, кто рвался наружу. —Всё хорошо, — повторял он, целуя её в потный лоб. — Ты сильная. Ты самая сильная. Мы почти там. И она была сильной. Когда наступило время тужиться, вся её ярость, вся её железная воля сосредоточились на одной цели — вытолкнуть эту новую жизнь на свет. Она не кричала. Она рычала, низко, по-звериному, её пальцы впивались в его руку, оставляя синяки. Он не отстранялся, подбадривая её хриплым шёпотом, вытирая ей лицо, ненавидя каждую секунду её мучений. И потом… потом был звук. Тонкий, чистый, яростный крик. Звук, перекрывший всё: гудел аппаратуры, голоса медиков, её собственное тяжёлое дыхание. Она упала на подушки, обессиленная, и только тогда позволила себе заплакать — беззвучно, от огромного, вселенского облегчения. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел, как акушерка кладёт ей на грудь маленькое, сморщенное, неистово орущее существо. — Девочка, — сказал врач, улыбаясь. — Здоровая. Ён смотрела на этот комочек жизни, покрытый белой сыровидной смазкой, с тёмными, мокрыми волосиками. Её рука, дрожа, поднялась, чтобы коснуться крошечной щеки. Крик стих, превратился в недовольное хныканье. Маленькие, слепые глазки щурились на яркий свет. Мунджо подошёл, опустился на колени рядом с кроватью. Он не мог отвести взгляда. Его сердце, казалось, остановилось и забилось с новой, незнакомой силой. —Она… — он не нашёл слов. Все слова казались слишком мелкими, слишком незначительными. —Да, — прошептала Ён, и в её голосе звучало благоговение, которое она раньше испытывала только перед совершенным механизмом или редкой патологией. — Она. Акушерка забрала малышку, чтобы обмыть, взвесить, завернуть в пелёнку. Ён не отпускала её взглядом. Потом её вернули — теперь чистую, розовую, упакованную в розовое же одеяло с крошечной шапочкой на голове. Её положили обратно на грудь матери. Мунджо осторожно, как бомбу, взял её на руки, когда Ён кивнула. Он боялся дышать. Она была невесомой. И в то же время — самой тяжёлой ношей в мире. Её крошечное лицо, её идеальные пальчики, её запах — чистый, молочный, ни на что не похожий. —Привет, — прохрипел он, и голос его сорвался. — Я твой папа. У нас тут… весело. Девочка открыла один глаз, будто оценивая его, потом снова зажмурилась и зевнула, демонстрируя крошечный, беззубый ротик. Ён смотрела на них — на своего сурового демона, замершего с младенцем на руках, с таким выражением на лице, которого она никогда не видела. Это была смесь ужаса, обожания и полной, абсолютной принадлежности. —Как назовём? — тихо спросила она. Они отказывались обсуждать имена заранее, суеверно боясь сглазить. Он посмотрел на неё,потом снова на дочь. —Ми-Ча, — сказал он после паузы. Красота и мудрость. Но для него в этом имени звучало и другое — его «ми» (красота) и её «ча» (часть системы, как она любила говорить). Их красота. Их часть. — Ми-Ча, — повторила Ён, пробуя имя. Оно легло на язык легко. — Да. Пусть будет Ми-Ча. Он вернул дочь ей, и они сидели втроём в палате, пока за окном светало. Никаких слов больше не было нужно. Было только это: усталая, сияющая мать; отец, с которого как будто спала вековая броня цинизма; и маленькое, спящее теперь существо между ними, которое только что навсегда перекроило карту их вселенной. Позже, когда Ён уснула, измученная, а Ми-Ча посапывала в прозрачной люльке рядом, Мунджо вышел в коридор. Андрей ждал там, с лицом, выражавшим такую смесь тревоги и надежды, что Мунджо не сдержался и обнял его, похлопал по спине. —Всё хорошо, — сказал он. — Всё… совершенно. Он достал сигарету, вспомнил, где находится, и сунул её обратно. Вернулся в палату, сел на стул между кроватью жены и люлькой дочери. Он смотрел на них и понимал, что вся его прежняя жизнь, все века охоты, скуки и одиночества, были лишь долгой, тёмной прелюдией к этому моменту. К этому свету. К этой хрупкой, безумной, прекрасной ответственности. У него теперь была семья. И он, древний демон, был готов за неё сжечь весь ад и подняться на небеса.